Письма Понтия Пилата

ПИСЬМА ПОНТИЯ ПИЛАТА, написанные во время его наместничества в Иудее его другу Сенеке в Рим. ПО ПУТИ В ИУДЕЮ. На борту корабля у Александрии. Мы наконец в виду Александрии, мой дорогой Сенека, и завтра мы высаживаемся. Я проведу неделю, встречаясь со своим штабом, беседуя с соискателями должностей (косяки греков, конечно), принимая депутации верных иудеев и разговаривая с каждым, кто может быть мне полезен. Затем дальше в Кесарию, которая, как ты знаешь, является моей штаб-квартирой.

Здесь, в Александрии, мне предстоит встретиться с Валерием Гратом, моим предшественником на посту прокуратора Иудеи, и если кто-нибудь может сказать мне, как решить загадку того, как ладить с иудеями, то он должен быть этим человеком. Не то чтобы я не поладил с ними; я намерен поладить, и я верю, что полажу. Валерий показал им, или они выстояли его, как бы ты сказал? — в течение более десяти лет, так что это можно сделать, хотя никто другой этого не делал. (Валерий Грат был прокуратором Иудеи с 14 г. по Р. Х. по 26 г. по Р. Х.) Кстати, мне повезло нанять двух человек из старого штаба Валерия для себя. Один — Марций Руф, его главный военачальник, а теперь мой, который был в отпуске и возвращается вместе со мной. Другой ещё важнее. Это его секретарь Александр. Он иудей, но один из тех иудеев, что наполовину греки, на службе у простого римского наместника. Без них не обойтись. Кажется, невозможно заставить настоящего иудейского иудея выставить греческий язык на поверхность, а если бы и можно было, ты был бы едва ли в лучшем положении, потому что у него не было бы языков. А языки нужны, уверяю тебя. Есть один вид еврейского языка для их священного писания, есть арамейский, на котором они обычно говорят, есть не-иудеи и для всех образованных людей, будь то иудеи или нет, и есть латынь для римского прокуратора и его штаба (если они не предпочтут использовать греческий. Александр говорит на всех них, Александр знает всё, мне говорят, что единственный человек в этой части мира, кто острее Александра, — это получивший греческое образование иудей. Поздравь же меня с моим Александром. Я полагаюсь на него, что он скажет мне то, чего я не знаю о моей провинции Иудее, — а это почти всё. Есть два лица, которых я ни за какую цену не должен оскорбить, понимаешь: цезарь император (да сохранят его боги) и мой иудей Александр. (Император Тиберий, правивший с 14 г. по Р. Х. по 36 г. по Р. Х.) Марций, с другой стороны, — римлянин из римлян. Он презирает всех иностранцев, особенно иудеев. Он знает, насколько они ниже самих себя. Я говорил ему, что он обещал принять обращения верных иудеев в Александрии. «Невозможно!» — сказал он. «Их нет». На днях, когда иудеи было бурным, волна нахлынула и ударила меня в спину, сбив меня с ног. Когда я смог перевести дыхание, я сказал: «Вероломный удар!» «Мы на пути в Иудею», — сказал Марций. Прокула (жена Пилата) обеспокоена тем, что мы неделю в Александрии. Она говорит, что у неё не будет времени сделать необходимые покупки. Моё собственное мнение таково, что с этой точки зрения неделя — это слишком долго. Но поистине смешно, что казна не делает специальной «субсидии на обстановку» или чего-то в этом роде. Ты знаешь, мне придётся содержать дворец Ирода в Кесарии и другой, который он построил для себя в Иерусалиме, а после этого есть третий такого же рода в Самарии. Как, во имя всего, бедный человек собирается содержать эти огромные места? Для Ирода всё было очень хорошо. Он был одним из богатейших людей в мире, и Иудея была малой частью его царства. Валерий будет ждать меня здесь со своей частной «обстановкой» в этих дворцах, и мне предстоит оплатить изрядный счёт. Кроме того, он наверняка заберёт с собой очень много вещей, и мне придётся заменять их. Так что ты можешь представить Прокулу, проводящую счастливую неделю среди, как она заявляет, лучших магазинов Империи — гораздо лучших, говорит она, чем в Риме. Ты сам можешь видеть, как всё это дело было плохо устроено Римом. Когда мы решили, что должны взять на себя управление Иудеей из-за непокорности иудеев, нам следовало аннексировать всю страну, которой Ирод правил от окрестностей Дамаска до Мёртвого моря, и не оставлять двух его сыновей во владении большими её частями. (Примечание: когда Ирод Великий умер в 4 г. до Р. Х., римляне разделили его территорию между его сыновьями Архелаем, Антипой и Филиппом, Иудея досталась Архелаю. В 6 г. по Р. Х., однако, они низложили Архелая и отдали Иудею в руки римского прокуратора, но оставили другие территории всё ещё в руках Антипы и Филиппа.) Это несправедливый налог на прокуратора Иудеи, которому приходится поддерживать блеск Ирода на доле его дохода. Что ж, кому-то придётся найти деньги, и для этого нет никого, кроме иудеев. Римский прокуратор не должен быть устроен хуже, чем полуварварский царь вроде их Ирода, не так ли? Я говорю Прокуле, что если она хочет ковров и гобеленов, ей следует подождать, пока она не покончит с Антиохией, но она только улыбается на это; ковёр в руке стоит двух в пустыне для женщины в любой день. Я говорю снова: иудеям придётся платить. В конце концов, это разумный сбор, который можно на них наложить, и они могут себе это позволить. Иудеи по всему миру — а они по всему миру, от них нигде не уйти, — всё время посылают деньги в Иерусалим. (Примечание: Пилат, возможно, имел в виду храмовую подать, которую все иудеи ежегодно посылали в Иерусалим. Римские наместники в провинциях возмущались этими взносами, чтобы центральное правительство в Риме поддерживать иудеев в их отправке.) Ты был бы изумлён кораблями, которые я вижу перед собой, пока пишу, — настоящий лес мачт. Я не думал, что на плаву так много кораблей. Неудивительно, что александрийцы говорят, что их город — величайший торговый центр в мире. Капитан только что указал мне на целый флот больших кораблей по одну сторону гавани — прекрасный флот, который перевозит зерно нашему народу в Италию. Он говорит мне, что торговля зерном находится в руках — кого бы ты подумал? — конечно, иудеев. Он также доверительно сообщил мне, что иудеи нравились ему больше вне Иудеи, чем в ней. Я увижу. Во всяком случае я радуюсь тому, что, хотя я легко мог бы получить более важную провинцию, когда я буду в Иудее, я буду наместником, главным сборщиком налогов и главнокомандующим — всё в одном лице. Я напишу снова, прежде чем мы отправимся в Кесарию. ПОЛИТИКА ПО ОТНОШЕНИЮ К ИУДЕЯМ. Александрия. Я нашёл твоё письмо ожидавшим меня, когда я высадился, и спешу поблагодарить тебя за него. Я считаю себя счастливым, что ты, кто так занят и создаёт себе столь блестящее имя в судах, имел склонность и время написать мне длинное письмо добрых пожеланий и советов. Это было проницательно с твоей стороны тоже, мой друг: «Пилат, — сказал ты себе, — импульсивный, упрямый Пилат, не сможет спорить со мной; ему придётся взять мои предостережения с собой из Александрии и пережёвывать их весь путь до Кесарии». Я сделаю это, обещаю тебе, и всякий раз, когда я буду делать это, я снова буду удивляться, что человек столь молодой, как ты, может быть столь мудрым. (Примечание: Сенеке в это время было около тридцати лет.) Государство счастливо, которое может похвастаться не только цезарями, но и Сенеками, чтобы служить им, и я буду следить за твоим продвижением с любящим

рвением из моего изгнания среди дикарей. «Что, — скажешь ты, — дикарей!» Так вот всё, чего достигло моё письмо, так вот дух, в котором ты берёшься за свою задачу? Иудеи — не дикари». Нет, они не дикари: я говорю лишь для того, чтобы спровоцировать тебя. Иудеи высоко цивилизованны. Они умны и тонки, трудолюбивы и упорны; они могут расщепить волос с самыми учёными и обойти с самыми хитрыми. Тебе не нужно бояться; я не буду недооценивать их. Но, говоришь ты, берегись их религии, ибо в этом предмете они самые чувствительные, самые склонные оскорбляться, самые неукротимые в сопротивлении из всех народов на этой земле. И ты добавляешь, подняв предостерегающий палец: «Ты знаешь, чего желает цезарь!» Я знаю. Никаких волнений, никаких восстаний, налоги, уплаченные должным образом: вот чего желает цезарь. И всё же ты не станешь утверждать, что цезарь любит иудеев, по крайней мере в Риме. Именно, говорит мудрый Сенека: в Риме цезарь не любит иудеев больше, чем египтян. Они не будут смешиваться, они — отдельный род, они не будут приносить жертвы богам или цезарю, и они требуют всевозможных привилегий. Цезарь не хочет таких людей в Риме, хотя они стекаются туда всё больше и больше. Они должны быть тогда в своей собственной Иудее, и в своей собственной Иудее — оставь их в покое! Разве это не наставление? Разве я не принял твоё письмо близко к сердцу? Поверь мне, я не буду вмешиваться в их религию, их священников или их Храм. Но я слышал — а ты, кто знает так много, не слышал ли также? — что у иудея религия очень близка к политике? Что, скажите на милость, делать римскому наместнику, когда религия становится политикой? Я слышал, что некоторые из них не признают никакого правителя, кроме своего Яхве, даже цезаря. Даже цезаря, заметь! Пусть они остерегаются. Я думаю, цезарь будет крайне недоволен слугами, которые не озабочены тем, чтобы обеспечить уважение к его власти. В религии иудеи могут идти своим собственным путём. В политике они пойдут моим путём, римским путём, или я узнаю причину почему. Завтра я встречаюсь с Валерием утром, а днём — с депутацией александрийских иудеев, которые желают засвидетельствовать мне своё верноподданническое почтение и (как говорит их письмо) сделать мне представления об облегчении бремени на их соотечественниках в Иудее. От меня будут ожидать, полагаю, показать, насколько более прекрасный я человек, чем Валерий, снизив налоги. Поход за покупками уже в полном разгаре.

ВСТРЕЧА С ЕГО ПРЕДШЕСТВЕННИКОМ ВАЛЕРИЕМ Александрия Моё время было так полностью занято, что я только теперь могу написать тебе, а мы отплываем в Кесарию через несколько часов. Каждые несколько минут какое-нибудь прерывание; но я напишу это письмо, даже если пропущу корабль. Есть одна вещь большой важности, которую я должен сказать сразу, пока не забыл; иудеи могут подождать. Ты говорил мне, ты, возможно, помнишь, о новой промывке, которую ты придумал для своих виноградных растений, — более действенной против вредителей, чем любая известная тебе, и ты приписывал ей щедрый урожай, который у тебя был в прошлом году. Я велел моему вольноотпущеннику Леону, который управляет моей фермой в Лавренте, написать и попросить у тебя подробности, и я буду благодарен, если ты дашь их ему. Он изобретателен во всех таких опытах и не упускает никаких деталей; ты можешь быть уверен, что у тебя не будет досады обнаружить, что твоим советом искали те, у кого нет ни порыва, ни воли извлечь из него лучшее. Я видел Валерия — румяного, весёлого человека, в восторге от перспективы отправиться домой. Я хотел спросить об Иудее, но он едва ли говорил о чём-либо, кроме Рима и гонок на колесницах, к которым у него страсть. Однако он рассказал мне достаточно об обстановке дворцов Ирода, чтобы стало ясно, что мои худшие опасения верны. Он говорит, что, когда цезарь низложил его, Архелая, продал содержимое дворцов как свою частную собственность, и что, следовательно, каждый наместник с тех пор должен был обставлять заново или покупать «обстановку» своего предшественника. «Как я могу заплатить так много, — сказал я, — в начале моего срока должности?» «Займи деньги у иудеев, — сказал Валерий, — а затем увеличь их налоги, чтобы вернуть их». «Но, — возразил я, — я как раз собираюсь сообщить иудейской депутации, что из уважения и восхищения их родом я намерен милостиво простить десятую часть налогов». «Почему бы и нет? — сказал Валерий. — Я сам сделал то же самое. Но через шесть месяцев ты должен восстановить десять процентов, а через двенадцать месяцев набавить ещё десятую часть на это». Он сказал мне также, что я должен всячески поощрять иудеев, которые стекаются в Иерусалим из Азии и Африки во время великих праздников, особенно Пасхи. Пока цезарь поддерживает мир в провинциях, иудеи процветают. Они путешествуют десятками тысяч в Иудею, неся свои деньги с собой. «Тогда твой шанс, — сказал он. — Заставь их платить налог посетителей, когда они входят, подними таможенные пошлины на всё, что покупается и продаётся, пока они там, и наложи особенно тяжёлый налог на все памятные вещицы, которые они увозят, когда возвращаются. Они будут ворчать, но, поскольку они отбывают в другие провинции, это не должно тебя беспокоить, и иудеи в Иудее, помогавшие высосать их досуха, не будут больше интересоваться ими». Мне нравится Валерий. Он знает, что полезно, и он практичен.

Я намеревался описать тебе иудейскую депутацию, но это должно подождать. У меня будет больше досуга сделать это как следует на пути в Кесарию. Ты можешь думать обо мне во время плавания берущим уроки об Иудее у Александра. Что он за человек, спрашиваешь ты. Ты знаешь тот сорт иудея, который агрессивен, настойчив, громок? Он — другой сорт. Он тих, почтителен, часто угодлив — и, если я не ошибаюсь, так же глубоко презрителен к тебе, и ко мне, и к Риму, и к цезарю, как самый шумный из них всех. В настоящее время Александр занят оживлённым флиртом с Акме, греческой рабыней Прокулы, хорошенькой девушкой. Он сменил Марция. Иудей не женится на не-иудейке, я полагаю, но вне брака они не особенно разборчивы. НАСТАВЛЕНИЕ ОТ ВАЛЕРИЯ На борту корабля: на пути в Кесарию Море только неспокойно, и я не должен ворчать, но я рад, что это короткое плавание по сравнению с плаванием из Италии. Я намеревался рассказать тебе, что Валерий сказал мне о Галилее. Как ты знаешь, и Галилея, и Перея, которая к востоку от Иерусалима по ту сторону реки Иордан, обе являются владениями Антипы, сына Ирода, который, ловко переменив свой плащ во время наших гражданских войн, не только сохранил своё царство, но и продолжал прибавлять к нему. Я жаловался Валерию, что эти территории должны быть под наместником Иудеи,

особенно Галилея. Здравый смысл требует этого. Галилея иудейская, она процветающая и зажиточная, и Иерусалим — её национальная и историческая столица. Её жители смотрят на Иерусалим как на свой священный город и всегда путешествуют в него. Разве кто-нибудь в своём уме стал бы мечтать разрезать страну на полосы таким образом, и почему мы должны терпеть это только потому, что у Ирода было три сына, для которых он хотел обеспечить? Валерий согласился со мной сразу. «В этом есть больше, чем то, также, — сказал он, — как ты, возможно, скоро выяснишь. Галилеяне, как все иудеи, ненавидят римлян, и они так независимы и упрямы, как только можно. Но когда они хотят устроить неприятности, они выходят из Галилеи, где они ничего не могут изменить и ничего достичь, и устраивают их в Иудее, что означает Иерусалим. Последнее серьёзное восстание было около двадцати лет назад, когда мы взяли страну. Беспокойство было поднято негодяем по имени Иуда, который принадлежал к Галилее. То было настоящее восстание. Несчастному прокуратору Иудеи цезарь не позволяет иметь никаких восстаний; в то же время ему препятствуют разбираться с началами мятежей в Галилее, даже если он знает о них, потому что это царство Антипы, и он не должен вмешиваться». «Тогда нам следует, — сказал я, — избавиться от Антипы». Валерий улыбнулся. «Я ждал десять лет, — сказал он, — и он никогда не давал мне зацепки». (Примечание: Иуда из Гамалы возглавил восстание во время смерти Ирода в 4 г. до Р. Х. Он попытался снова в 6–7 гг. по Р. Х., когда римляне ввели налогообложение. Именно от партии Иуды и Цадока, фарисея, возникли «зилоты». Зилоты были так названы из-за огня и пламенной ненависти, которую они чувствовали к Риму. Именно эта неуправляемая ненависть привела к роковому восстанию против римлян.) Ты можешь принять, что Антипа не позволит мятежу начаться в Галилее, если сможет помочь этому, потому что он знает, что римляне могут воспользоваться шансом поглотить его царство в Иудею. Он сохраняет хорошие отношения с римским наместником Сирии, и у него есть друзья в Риме. Как его злодейский старый отец, он льстит иудеям, соблюдая их обычаи, и он держится у власти, заискивая перед римлянами. Все Ироды одинаковы. Они знают, что, если бы не римляне, иудеи выгнали бы их в мгновение, ибо иудеи любят их мало, хотя римлян любят меньше». Я спросил Валерия, если все иудеи одинаково ненавидят римлян, как ему удалось держать всё в тишине десять лет. «Это совершенно верно, — сказал он, — что они все ненавидят нас. Едва ли есть один из них, который говорил бы с нами, не говоря уже о том, чтобы есть с нами, если бы мог избежать этого, но они не все ненавидят нас в одинаковой степени. Есть некоторые из них в Иерусалиме, которые скорее потерпят римлян, чем потеряют власть и положение, которые они держат. Их знатные священнические семьи — такая высокомерная компания, какую можно найти в Азии, — правили всей страной до времени Ирода. Ирод разрушил их власть и почти разрушил их самих. Теперь они снова подняли головы. Мы вернули им много их власти, особенно в отношении их религии, и, чтобы сохранить её, они готовы терпеть нас. Они не хотят другого Ирода, чтобы смести их в сторону и послать их к палачу. Не любят они и мятежа, разве что он, вероятно, был бы успешным, потому что они знают силу Рима. Им не нужен Иуда, будь он из Галилеи или откуда-либо ещё, который, подняв народное восстание, может привести их к конфликту с Римом и покончить с их привилегиями. Они заключают сделку с Римом. «Мы ненавидим вас и презираем вас, — говорят они, — но на условиях мы можем помочь вам. Оставьте нас в покое, и мы сохраним страну спокойной для вас»». Ты видишь, мой друг, как быстро я учусь. Я должен работать с этими священниками в Иерусалиме и высматривать возможность, которую я вряд ли получу, подставить подножку Антипе. Между тобой, Валерием и секретарём Александром я скоро стану государственным деятелем. Всё же я буду настаивать на увеличении гарнизона Иудеи. Четырёх тысяч человек недостаточно. Когда у меня будет шанс, я скажу, что мне нужно больше войск, чтобы следить за границами Галилеи и Переи. Я всё же не рассказал тебе о депутации, но я напишу снова, прежде чем мы высадимся в Кесарии. ИУДЕЙСКАЯ ДЕПУТАЦИЯ В АЛЕКСАНДРИИ На борту корабля, недалеко от Кесарии Теперь наконец я могу описать иудейскую депутацию. Это было большее дело, чем я ожидал, но иудеи в Александрии гораздо важнее, чем я предполагал. Есть иудейское поселение, которое, говорят, занимает почти половину города; я знаю, что за день до того, как депутация пришла, я ехал и ехал, и всегда люди, и плакаты, и вывески магазинов были иудейскими. Везде дети и везде престарелые седобородые, серьёзные и оживлённо разговаривающие на улице. Я никогда не видел так много стариков. Умирают ли они когда-нибудь, интересно мне? Или это только то, что их замечаешь больше, потому что они так различны? Стало известно, что я намерен принять некоторых из их ведущих людей, и на площади перед дворцом префекта города, Юния Макрина, у которого я останавливался, была большая толпа. Ты должен был слышать шум, когда появилась депутация. Иудеи, которые были там в силе, дали своим соотечественникам возбуждённое приветствие, я полагаю, потому что они собирались увещевать будущего угнетателя Иудеи. Это спровоцировало чернь, которая была в основном греками, и они начали улюлюкать, а затем толкать иудеев, и наконец бросать камни. Иудеи сопротивлялись, и я думал, что будет бунт. Однако Юний, который привык к такого рода вещам и был позабавлен тем, как серьёзно я принял это, имел роту войск наготове, и они скоро поспешили проводить депутацию внутрь и очистили площадь. Всё шло как по часам. Два человека, которые, я полагаю, были греками, были убиты. Ты едва ли поверил бы, как сильно иудеев не любят в этой части мира. Толпа называла их «свиньями», «разбойниками» и «кровопийцами». Отчасти это потому, что они высокомерны и замкнуты, но греки не могут простить им того, что они бьют их в торговле. В Александрии есть поговорка, что «египтянин мог бы сделать деньги из пирамиды, грек — из камня, а иудей — из песчинки». (Примечание: По-видимому, «кровопийцы» — намёк на слухи об иудейском ритуальном убийстве и жертвоприношении младенцев, распространявшиеся их врагами с очень древних времён.) Александр, секретарь, подготовил меня к депутации. Он намекнул, что мог бы написать мою речь, но я намерен произносить свои собственные речи. «Депутация, — сказал он, — будет важной: как знак уважения к новому прокуратору её возглавят Филон и Александр». Он, казалось, ожидал, что я что-нибудь скажу. «О да, — сказал я, — Филон и Александр. Я должен запомнить их имена». Юний был в восторге. «Я не верю, что ты когда-либо слышал о ком-либо из них», — сказал он. Секретарь продолжал невозмутимо. «Филон имеет некоторую репутацию как философ». «Почему, — сказал Юний, — он величайший живущий иудей. Его называют «Иудейским Платоном», что приводит греков в ярость. Я никогда не читал ни слова из него, но я полагаю, что он вознамерился доказать, что еврейские Писания содержат всю греческую философию».

«Александр, — добавил секретарь, — брат Филона и является лидером иудеев в торговле и финансах, как Филон — в словесности». Юний добавил, что Александр был признанным главой иудейской общины, чрезвычайно состоятельным и готовым ссужать деньги под хорошее обеспечение. Я сам подумал, что должен принять к сведению Александра. Филон и Александр были, в действительности, ораторами партии. Я был краток и по-солдатски. «У вас, я слышал, есть прошение ко мне», — всё, что я сказал, когда Юний представил их мне. Он начал с комплиментов Риму, цезарю и мне. Он сказал, что иудеи говорили тихо, но, мне едва ли нужно говорить, с полной уверенностью, как равные равным. Филон говорил первым, поскольку ему предстояло иметь дело с религией. Он начал с комплиментов Риму, цезарю и мне. Он сказал, что иудеи всегда упорно боролись за свою независимость, но никогда долго не могли сохранить её. Всегда какая-нибудь великая держава с севера или с юга преодолевала их: Египет, Ассирия, греки, сирийцы дали им мир и наконец Рим. В наши дни они не только признали, что не могут надеяться одолеть мощь цезаря, но они больше и не желали этого, ибо цезарь правил — странствующий проповедник или так называемый патриот или простой разбойник — и он всегда кончал тем, что приглашал правителей в Иерусалиме, поддерживаемых в отправлении их религии, и в этом правлении. Я прервал, чтобы сказать, что были постоянные жалобы народа против Рима. Филон возразил, что это было лучшее и самое образованное среди невежественных, неграмотных людей, которые мало значили, и что правители в Иерусалиме, поддерживаемые в отправлении их религии, и в этом иудеи, были удовлетворены тем, чтобы вещи были, как они были, при условии, что их оставят невозмутимыми в отправлении их религии, и в этом иудеи будут сражаться до смерти. Они продолжали предупреждать меня, с заверениями в уважении, что в Иудее иудеи не потерпят введения никакого резного изображения — даже императорского — в Храм; и они умоляли меня не вводить орлов — убавить ни на йоту и ни на черту из их религиозных убеждений. Они сказали, сказал он, перенесли крайность гонения прежде, и, если нужно будет, они сделают это снова. Антиох Сирийский пытал и убивал их тысячами в своей решимости навязать им языческие обычаи и сделать их греками вместо иудеев, но в конце они победили его. Ирод стремился сломить их впечатляемостью и пышностью своих даров и взяток и построив им Храм, который, говорили, был чудом мира, но, когда он поставил золотого орла над вратами Храма, они сбросили его, ибо ни крест, ни кол не имели ужасов для страшащегося Яхве иудея. (Примечание: Антиох Эпифан (175–164 гг. до Р. Х.) пытался разрушить иудейскую религию и «эллинизировать» иудеев. Успешное восстание, возглавляемое Иудой Маккавеем, ознаменовало провал его политики. Антиох посвятил Храм в Иерусалиме Зевсу Олимпийскому и воздвиг в нём языческий жертвенник, который является «мерзостью запустения», о которой говорится в Книге Даниила. Орёл, помещённый над входом, был символом римского народа и его владения храмом.) Хотя он сказал, что не считает это необходимым, он напомнил мне, что иудеи, поклоняясь невидимому Яхве, не примут никакой статуи или изображения живых существ, и что даже Ирод не поместил свою голову на своих собственных монетах в Иудее. (Примечание: Политика Ирода Великого по отношению к иудеям была политикой снисхождения, смешанного с подозрением и презрением. Он не стремился, как Антиох, «эллинизировать» их. В то же время, чтобы угодить им, он восстановил Храм в грандиознейшем масштабе, но он также учредил амфитеатр в Иерусалиме, языческий характер которого был постоянным оскорблением для них.) Я спросил его прямо, предлагает ли он, чтобы голова цезаря не помещалась на его собственных монетах в его собственных владениях; но он был слишком хитёр, чтобы попасться на вопросе; он только надеялся, сказал он, что я буду уважать чувства иудеев в древнем доме их рода и их религии, как сам цезарь желал, чтобы они уважались. Я спросил его, знает ли он, что в Риме цезарь приказал, чтобы иудеи оставили свои особые формы поклонения под страхом быть изгнанными из Италии или принуждёнными в трудовые батальоны армии. (Примечание: Император Тиберий ввёл эту меру семью годами ранее — в 19 г. по Р. Х.) Он ответил, что знает, что это так, но что, тогда как цезарь не потерпел бы отличительного рода с особыми исключительными привилегиями в Риме, он был одинаково твёрд в том, чтобы позволять им невозмутимое пользование их религиозными обычаями в их собственном доме. Он добавил многозначительно, что все знали, что это политика, установленная цезарем для его наместников, и они были благодарны за это и ему, и им. Он закончил прошением: инструкции, данные мне в Риме перед моим отъездом. Валерий также подчеркнул это. Он сообщил мне, что в Иерусалиме римский наместник держит облачения первосвященника в своём хранении. Он только вручает их первосвященнику накануне великих праздников и получает их обратно снова, когда праздник окончен. Это знак власти, которому Рим придаёт большое значение. Иудеи, конечно, возмущаются этим. Филон предложил, чтобы, поскольку Иудея вела себя так хорошо во время срока должности Валерия, я восстановил облачения первосвященнику. Я ответил холодно, что иудеи должны заслужить любую уступку хорошим поведением, показанным мне, что я знал ум цезаря и выполню его, и что я имел всякое намерение позволить иудеям полное отправление их религии, при условии, что они признают всяким должным образом власть цезаря. Вопрос об облачениях, сказал я, был вопросом, который мог решить только цезарь. (Примечание: Ирод Великий держал облачения в своём собственном хранении, и римляне продолжили практику. Когда Пилат был вызван в Рим в 36 г. по Р. Х., чтобы ответить на обвинения в дурном управлении, которые были сделаны против него, облачения были восстановлены в ведение священников в Храме.) Я надеюсь, ты одобришь это мягкое и осторожное высказывание. Религия — одно дело; всячески пусть они имеют свою религию. Но когда они говорят, что их религиозные скрупулы запрещают им терпеть символы власти Рима — статую или изображение или даже надпись — это совсем другое дело. Я посмотрю на это. Я не думаю, что цезарь обвинит меня за принуждение к его власти. Я думал, Филон никогда не остановится. Его брат, Александр, я рад сказать, был более краток. Он был полон бедности иудеев. Он сказал, что ходило впечатление, будто все иудеи зажиточны, но это была большая ошибка. Иудея была бедной страной, большая часть её гористая и бесплодная. Действительно зажиточной территорией была Галилея. Я знаю это, но люди думали, что Иудея состоятельна, из-за взносов, которые иудеи повсюду посылали вверх в Иерусалим. Это, однако, были «храмовые деньги», предназначенные поддерживать службы и священников, и их нельзя было тронуть больше, чем драгоценности, данные благочестивыми жертвователями. Он сам, кстати, — один из этих, которые украшают сам Храм. Он побуждал меня создать мир и довольство в начале моего наместничества большой отменой налогообложения. Он говорил о моей ссылке на беспокойных агитаторов в Иудее и сказал, что его собственный опыт как сборщика налогов в Египте был таков, что чем меньше

люди были облагаемы налогом, тем менее вероятно они слушали мятеж. Я сказал, что рассмотрю это. Я не мог сказать ему правду, мог ли я? Правда в том, что наместник никогда не нуждается в деньгах так срочно, как в первый год своей должности, и что у каждого наместника бесконечная вереница кредиторов в Риме. Если бы не его кредиторы, согласился бы какой-нибудь человек управлять иудеями? Ты можешь сказать, что это самое неочищенное чувство. Так оно и есть, но я не всегда могу быть Сенекой. Подумать только о несметном состоянии, которое течёт из каждого города Азии и Африки и почти Европы в Иерусалим, а я не могу даже коснуться его! И, уверяю тебя, я не попытаюсь. Скоро мы будем в виду Кесарии. Прокула полна возбуждения от этого; но затем, она не сознаёт, сколько лет ей, возможно, придётся жить в ней. ПРИБЫТИЕ В КЕСАРИЮ В гавани, Кесария Поздравь меня, мой друг, ибо я достиг своей «провинции». Пожелай мне тихого и бессобытийного срока, без восстания, засух или волнений, чтобы я мог заслужить продвижение и на каком-нибудь более высоком посту, чем этот, помочь творить историю. Я оставил Прокулу на палубе. Она дико возбуждена. Она ожидала, полагаю, найти палатки и дикарей, а здесь город, который выглядит, говорит она, почти так же хорошо, как Неаполь. Конечно, в его внешности нет ничего иудейского. Первой вещью, которую мы увидели, со многих миль, был храм из белого, сверкающего мрамора высоко на холме. Затем очертание большого амфитеатра, также белого. Затем, по мере того как мы подходили ближе, высокая, тёмная башня, стоящая прямо вверх, как казалось, из воды. Мы нашли, что она была установлена на конце гигантского мола (многие сделаны из огромных блоков камня. Я не видел ничего столь поразительного, как этот мол-гавань) в Италии. Он тянется в форме полумесяца, от южного конца города к северу; он в несколько раз шире любой из наших дорог, с башнями на нём и арками, под которыми моряки могут жить. Он выступает так далеко к северному берегу, что оставляет только узкий вход с открытого моря, и внутри него — гавань спокойных вод, в которой мы теперь лежим. Размер камней почти за пределами веры, и как Ирод умудрился доставить их сюда, и высечь, и поставить на место — это больше, чем я могу понять. Он, должно быть, обыскал всю Азию и Африку в поисках искусных инженеров. Прежде чем Ирод построил гавань и назвал её в честь цезаря, это место было простым рейдом, открытым и опасным. Теперь торговля всей страны приходит сюда, и многое приходит сюда, что прежде шло в Тир, дальше на север. Я надеюсь, ещё больше придёт, чтобы я мог получить пользу от таможенных пошлин! Когда мы достигли входа, Марций указывал мне сначала одно здание, затем другое, и всегда добавлял: «Ирод построил его — он построил их все». Истинно он был замечательным человеком, ибо это только один из городов, которые он создал из ничего, и где бы он ни строил, он никогда не забывал строить во славу цезаря и Рима. (Храм, который я увидел первым, посвящён цезарю.) Когда я смотрел и слушал Марция, я воскликнул: «Великий царь, неудивительно, что цезарь хвалил его!» (Примечание: Сообщалось, что император Август и его министр Агриппа сказали, что «владения Ирода были слишком малы для величия его души».) Я был удивлён услышать резкий голос возле меня, говорящий: «Великий убийца!» — и там, если угодно, был мой смиренный Александр, с хмурым взглядом на лице и рыком в голосе, выглядящий так, как будто он ненавидел (как я уверен, он и делает) даже камни, которые Ирод поставил. «Он был сам иудей», — сказал я, чтобы подразнить Александра. Я знал, что Ирод был только полуиудеем, будучи из рода идумеев, и я полагаю, что, если есть какие-либо лица, которых иудеи ненавидят больше, чем чистых римлян и греков, то это люди, которые частично иудеи, как идумеи и самаряне. (Примечание: Идумеи, чья страна лежала к югу от Иудеи, были побеждены в войне и насильственно «иудаизированы» иудейским правителем Иоанном Гирканом I (135–105 гг. до Р. Х.).) «Он не был иудеем», — сказал Александр коротко. «И он был гнуснейшим убийцей, который когда-либо выходил даже из Идумеи». «Кого он убил?» — спросил я. «Я знаю, он казнил мятежников довольно свободно, но я ожидаю, что большинство из них заслужили не меньше. Ты имеешь в виду казни в его собственной семье?» «Убийства!» — сказал Александр. (Он довольно настойчив.) «Он умертвил Гиркана, престарелого деда его жены Мариаммы, а затем её брата. Он умертвил её мать Александру. Он умертвил саму Мариамму, и за это, по справедливости Яхве, ибо он имел глубокую страсть к ней, он страдал муками проклятых. Он умертвил своих собственных двух сыновей от Мариаммы и другого сына от другой жены, который настроил его ум против тех двух. Он умертвил — и затем он откатил длинный список. Я не могу вспомнить всех их — у меня так много, о чём думать, — но я знаю, что среди них были два следовавших один за другим мужа собственной сестры Ирода Саломеи. Я спросил Александра, какой мотив был у Ирода. Было ли это просто удовольствие в убийстве? «Нет, — сказал он, — семья Гиркана была из княжеского иудейского рода, и Ирод истребил каждого её члена, чтобы она не произвела соперника ему самому». «В Риме это называют государственным искусством», — сказал я, надеюсь, не нескромно. (Примечание: По-видимому, опасный намёк на ревность и подозрение, с которыми император Тиберий относился ко всем возможным претендентам на императорскую власть.) Я спросил Марция, каков его взгляд на Ирода. Он был задумчив. «Великий князь, — сказал он. — У него были большие идеи обо всём. Цезарь Август был прав, когда сказал, что Ирод был достаточно велик, чтобы править и Сирией, и Египтом. Он был хитрейшим человеком, с которым Риму приходилось иметь дело в этих краях. Он знал, как быть полезным Риму, а также как использовать её. Но дома он был диким зверем; он жил на крови». Это достаточно истинно. (Убивая) свою собственную жену и своих собственных сыновей, это требует некоторой терпимости (к крови.) Улицы украшены в нашу честь, и мы слышим шум толп, собирающихся приветствовать нашу процессию. ВСТРЕЧА С КАИАФОЙ Во дворце Ирода, Кесария Мы должным образом установлены, и я усердно работаю. Я сижу с утра до ночи, изучая отчёты из каждой четверти Иудеи, вникая в счета, слушая прошения. Я действительно полагаю, что за последние двенадцать месяцев Валерий, должно быть, сохранил каждый трудный и

неприятный вопрос для меня, чтобы урегулировать. Нет конца спорам между греками и иудеями, самарянами и иудеями, идумеями и иудеями, и иудеями и иудеями. Все они описаны как важные; для меня прекрасный урожай неприятностей, как бы я ни решил их. Я полагаю, что сделаю то же для моего преемника, когда придёт мой черёд. Мой приём не был сердечным, хотя и гораздо более сердечным, чем иудеи. Иудеи на улицах были холодны и неотзывчивы. Марций говорит, что Валерий правил ими так мягко, что они не видят причины надеяться на многое от меня. «Они будут более восторженны, — добавил он, — насчёт вашего преемника». Когда я достиг дворца, я нашёл высших должностных лиц собравшимися приветствовать меня, мой собственный штаб, представителей двух Иродов и первосвященника из Иерусалима. Первосвященник — некий Иосиф Каиафа. Он высокий человек, внушительный по внешности, обходительный по манере и, я бы сказал, гибкого ума. Я заметил, что его простое присутствие произвело большое впечатление на всех. Была большая дискуссия, приедет ли он в Кесарию или подождёт в Иерусалиме, пока я не нанесу свой первый визит туда. Если бы он не приехал, я, конечно, принял бы это в отрицательном свете, ибо это был бы явный знак враждебности. С другой стороны, он приехал один. Есть несколько живущих бывших первосвященник, и никто не приехал с ним. Особенно ни Анна, ни кто-либо из его сыновей не были там. Этот Анна и его сыновья, я должен сказать тебе, — самые могущественные из священнических семей в Иерусалиме. Годами они либо занимали высшие должности, либо затрудняли любому другому занимать их. Старый Анна сам был первосвященником, когда Валерий приехал сюда, и Валерий нашёл его невозможным; он просто хочет защиты Рима, чтобы он мог идти своим собственным путём во всём. Валерий передал должность числу из другой семьи, но эксперимент был неудачей: затем он назначил одного из сыновей Анны, но это было как вручить старого человека обратно снова. Ещё раз он назначил соперничающего священника, и ещё раз соперник не был достаточно силён. Поэтому он выбрал Каиафу, который является зятем Анны, надеясь, что честолюбивая компания посчитает это достаточным престижем и влиянием для семьи, и что Каиафа будет готов и сможет удержать своё против них. Неплохое устройство, не думаешь ли ты? Каиафа сохраняет мир с нами и должность в семье: Анна и его сыновья стоят немного дальше и держат поддержку тех, кто думает, последнее, чего любой из них хочет, — это столкновение с Римом, которое разрушило бы их собственную власть. Каиафа, на публичной церемонии, просто сказал: «Иудеи приветствуют представителя цезаря». Холодное приветствие, но после, в частном порядке, он был более общителен и сказал мне, что считает своей обязанностью работать с римлянами. Он сказал, что его народ, как он надеялся, я знал, был страстно привязан к своей независимости, но что он и великие иудейские семьи признали, что они не могут бороться против Рима. Он сказал, что вещь, которой он всегда боялся, было народное восстание, которое он и его друзья не могли бы проверить вовремя. «Эта страна, — сказал он, — очень трудна для управления. Она полна гористых и пустынных урочищ, в которых злонамеренные или честолюбивые лица не могут быть предотвращены от собирания вместе и из которых они могут рискнуть выйти, чтобы устраивать неприятности в городах». После смерти Ирода было несколько случаев искателей приключений, которые собрали вокруг себя группу людей и фактически поставили себя царями. Один из них мог быть простым разбойником; другой мог быть политическим мятежником против всякого рода иностранного правления; третий мог притязать устанавливать закон о религии. В любом случае была опасность. Простой народ был чрезвычайно невежествен — я был позабавлен, видя презрение, с которым он говорил о них, — и любой сорт лидера с даром действия или речи означал для них кого-то, кто мог восстановить свободы, которыми они когда-то пользовались. Затем, сказал он тихо с улыбкой, кроме того, сказал он, говоря очень тихо: «вы должны помнить, что все иудеи верят, что в какой-нибудь отдалённый день восстанет избавитель, который восстановит древние славы нашего народа». «Я не претендую понимать их религию, но я собрал, что пришествие этого избавителя (Мессия, как он его назвал) было бы несовместимо с правлением Рима или любой другой власти. Я должен спросить Александра об этом. Голос Каиафы был ровным, почти небрежным, когда он говорил со мной. Я принимаю, что он и его друзья не поддержат никаких соперников, будь они цари или Мессия, которые подвергают опасности их власть под наместником цезаря. Я поблагодарил Каиафу и спросил его, где Анна. Он ответил, что у Анны была простуда, и в любом случае он редко покидал дом. Он представится мне в Иерусалиме. Я сказал, что у Анны было несколько сыновей, один из которых был первосвященником. Он ответил, что им не было бы прилично приходить в отсутствие их отца. Я представляю, что старик полностью затмевает их. (Примечание: Елеазар был назначен Валерием Гратом. Всего пять сыновей Анны в то или иное время занимали должность первосвященника. Анна сам был первосвященником девять лет, а Каиафа — одиннадцать.) Каиафа и я понимаем друг друга, я думаю, но мне нужно будет наблюдать за ним. Положение необычайно. Я желал бы, чтобы ты был здесь, чтобы изучить его. Когда я смотрю из дворца, я вижу под собой этот город, который, помимо иудеев, полон греков, египтян и остальных. Вдали к югу — полоса равнины вдоль моря. За ней предгорья, а затем, поднимаясь за ними, барьер гор, голых и суровых, среди которых живут настоящие иудеи, упрямые и несговорчивые. Они окружены врагами — самаряне к северу, идумеи к югу, римляне в пунктах военного преимущества и греки везде, и они не желают иметь их иными, чем врагами. Сами войска, вспомогательные, которыми мы удерживаем их, набираются из этих врагов на их собственной почве, ибо они сами не будут служить в армии, и мы — ошибочно, как я думаю, — освобождаем их. Они запираются в своём Иерусалиме и, ещё больше, в своём Храме, неизменные и, в сердце, неуступчивые. Я не имел письма от тебя, мой друг, с тех пор как приехал сюда. Берегись; я не напишу снова, пока не услышу от тебя. ПРОБЛЕМЫ НАМЕСТНИКА Кесария Твоё письмо пришло, и я благодарен тебе за него и за твоё предложение службы. Я отважусь воспользоваться тобой сразу, и ты сам дал мне намёк. Ты говоришь, что вещи не только тихи в Риме, но слишком тихи для некоторых людей; что чернь ворчит как «скупой цезарь» за то, что не даёт им щедрых раздач и игр, и надеется, что он будет обращаться с ними более щедро, когда вернётся в Рим. Ты одобряешь политику цезаря, и я тоже; пусть они обойдутся без своих Игр и займутся честной работой для перемены. Но я не цезарь, и я не могу позволить, чтобы мои люди ворчали. Поэтому я должен выставить Игры, и вот почему я прошу твоей помощи. (Примечание: В этот год Тиберий удалился на остров Капреи, в Неаполитанском заливе. Он никогда не возвращался в Рим.)

Прежде всего, у меня будет некоторая борьба с дикими зверями. Я хотел бы иметь тот сорт состязания, который я видел в Александрии, — несколько быков против слона, но слоны стоят слишком много для прокуратора. Главным зрелищем будет полдюжины львов против дюжины идумейских пленников, вооружённых дротиками. Ты можешь видеть сразу, что это будет дело тактики; если они смогут разделить львов — но там — я знаю, ты будешь сражаться верхом против быков. Эти лёгкие дротики каждому, так что шансы на стороне львов.) Несколько других пленников — это преступники — между парфянами с одной стороны и галлами и британцами с другой. Колесницы здесь. Их будет шесть, чтобы править, и шесть, чтобы сражаться, так что те, кто выживет, могут быть использованы на других Играх мной или одолжены друзьям. Я хотел бы купить их полностью, так что те, кто выживет, никогда не будут действительно в безопасности в Галлии, пока мы этого не сделаем. Но, я знаю, осторожность очень готова не иметь никого, кроме британцев, если так много доступно. Здесь большой интерес к тому острову, и каждый спрашивает, почему цезарь не входит и не прибавляет его окончательно к нашим владениям. Мы не предпримем серьёзно до 43 г. по Р. Х., при императоре Клавдии.) (Примечание: Тиберий, следуя максимам Августа, неохотно расширял границы Империи, и завоевание Британии не было серьёзно предпринято до 43 г. по Р. Х., при императоре Клавдии.) Я спросил Александра, что первосвященник имел в виду своей беседой об иудейском избавителе или Мессия, и я знаю, что ты, из всех людей, захочешь услышать его ответ. Как всё в этой странной стране, это смешанный вопрос религии и политики. По-видимому, иудеи (примечание: Он называет его «Мессия») восстановят их в положении, которое они держали сотни лет назад, когда ни римляне, ни греки не пришли на них. Но, говорит Александр, их образованные люди и их правители, как Каиафа, слишком разумны, чтобы думать, что это может быть сделано в наши времена, и поэтому они откладывают пришествие избавителя на неопределённое будущее, или даже говорят, что оно не к этому миру вовсе, а к другому, следующему за этим, — это очень разумный взгляд, скажешь ты, и я тоже. Но обычный иудей, который покупает и продаёт, или обрабатывает землю, или рыбачит, видит будущее иначе. Чем больше он угнетён варварами, как он сказал бы, вроде греков или сирийцев, египтян или римлян, тем больше он ожидает пришествия избавителя, некоего рода Яхве, посланного с его неба освободить иудеев; некоторые из них даже думают, что этот избавитель не только освободит Иудею, но и завоюет весь мир. Вот почему Каиафа говорил мне многозначительно: «никогда не бывает негодяя, который ставит себя где-нибудь в этих краях, но я соберусь вокруг него и поверю его рассказу, что он послан быть их царём». Что сделали бы Каиафа и Анна из этого? — сказал я Александру. Он никогда не пошевелил мускулом. «Сомнительно, — сказал он, — как далеко избавитель потребовал бы услуг первосвященника больше, чем римского наместника. Анна и Каиафа, несомненно, верят, что избавитель придёт в какой-нибудь день. Они должны верить не меньше, но они будут очень медленны признать, что он действительно пришёл; простой народ верит, что он может прийти даже сейчас, и они могут решить в любой момент, что он прибыл». Не комична ли идея, что этот ничтожный маленький род, который был пройден полудюжиной завоевателей, унесён в рабство и рассеян по земле, верит, что он избран из всех других и что его Яхве, который никогда не был способен предотвратить его несчастий, пошлёт кого-то свергнуть цезаря и Рим? Ты подумал бы, что, когда они видят, что мы держим здесь только 4,000 солдат, они знали бы, как слабы и презренны они действительно, но я подозреваю, что, хотя Каиафа знает лучше, многие из них честно думают, что эти 4,000 — всё, что есть у Рима. В любом случае, если ты можешь полагаться на Яхве совершить всякого рода чудеса, не имеет значения, сколько солдат на другой стороне. Я боюсь, что в какой-нибудь день они потребуют урока. Если у тебя будет шанс, умоляю тебя рекомендовать меня Луцию Элию Сеяну. Молю, скажи ему, что я намереваюсь сделать некоторые новые дороги в этой стране и что я попрошу разрешения назвать первую из них его именем. Я напишу ему сам позже. Я надеялся послать ему подарок вина страны, но о, мой дорогой друг, оно как уксус. Неудивительно, что греки здесь делают ревущую торговлю благородным хиосским и нашим тёплым фалернским. РЕШЕНИЕ ПОСЕТИТЬ ИЕРУСАЛИМ Кесария Я решил подняться в Иерусалим в ближайшее время. Здесь я вижу почти ничего из моих иудеев. Кесария полна греков, сирийцев, финикийцев, египтян и всякого такого сброда. Здесь много иудеев, это правда, но они обычного сорта, такие как торговцы, ростовщики и подобные. Люди, которые значат, находятся в Иерусалиме, и он может быть за тысячи миль, хотя он прямо вверх в холмах. Каиафа осторожен держать связь со мной, но, что касается большинства из них, я мог бы вовсе не существовать. Я поднимаюсь, поэтому, чтобы познакомиться с Анной и его друзьями. Кроме того, я хочу увидеть их штаб-квартиру: гнездо, в котором они укрывают свои мятежи, если таковые есть; твердыню, которая, по словам Марция, доставит даже Риму немало неприятностей, если они когда-нибудь осмелятся бросить нам вызов. Я должен взглянуть на обороны и рассмотреть, как мой маленький гарнизон будет расположен, если будет восстание. Дороги также, и водоснабжение, и такие вещи, которые всегда есть, пока римляне не возьмут их в руки. Также я любопытен увидеть их Храм, хотя я полагаю, они едва ли позволят мне взглянуть на него, и я должен выяснить, где они держат храмовые деньги, хотя бы чтобы защитить их от разбойников. Тебе не нужно подозревать меня; я не буду подражать Крассу или Сабину (оба ограбили храмовую казну), но ты знаешь, что, если кто-нибудь совершит набег на их казну, я получу вину. Я уверяю тебя, я готов поладить с ними, но я должен выяснить, что они за люди и что они делают. Здесь, в Кесарии, я чувствую, что отрезан от своей собственной провинции, и я остаюсь беспокойным, хотя начальник моей разведывательной секции сообщает, что всё тихо и нет признака назревающих неприятностей. Он, кстати, эллинизированный самарянин, по имени Иосиф. Большинство его семьи потеряло земли и жизнь от рук Ирода. Он ненавидит сыновей Ирода и ненавидит иудеев, поэтому он полезный слуга для нас. Я надеюсь отправиться в Иерусалим через три недели. Игры прошли очень хорошо. Галлы и британцы сражались великолепно. Толпа была так восхищена, что настаивала на том, чтобы они

сражались снова и снова с новыми противниками, пока почти все не были убиты. Состязание между львами и идумеями было не столь успешным: львы разделили идумеев, так что всё скоро кончилось. Один из идумеев сражался великолепно, и я хотел бы спасти его, но львы были слишком быстры.

Был один любопытный эпизод, который иллюстрирует упрямство этих иудеев. Их было четверо в тюрьме здесь, приговорённых к смерти за разбой на большой дороге. Я предложил позволить им сражаться против тигра, условия были, что они будут вооружены деревянным оружием всякого рода, которое им понравится выбрать или сделать, но что они сначала окажут публичное почтение бюсту цезаря на арене. Они были вполне готовы сражаться, и они были прекрасные сильные люди, все они, но они отказались принести жертву цезарю. Я сказал им, что они будут брошены к тигру, как они были, и они смеялись надо мной. Так брошены они и были, и теперь Александр, с мрачным лицом, предупреждает меня, что у иудеев есть некоторое религиозное возражение (помимо личного) против того, чтобы их тела были растерзаны животными. У них так много религиозных возражений.

Я открыл это письмо, чтобы сообщить тебе, что Александр, поддержанный Марцием, Иосифом и всеми остальными, теперь говорит мне, что я не могу подняться в Иерусалим в день, который я назначил, потому что это суббота иудеев. Это было бы глубоким оскорблением, говорят они, это было бы принято как преднамеренная провокация; были бы траур и протесты и, возможно, восстание. «Ничего в субботу!» — сказал я. «Конечно, нет!» Но я полагаю, они могут сделать исключение, чтобы устроить небольшой бунт. Конечно, мне пришлось уступить. Я мог сказать это сразу по лицу Марция. Суббота нерушима; священна в их глазах, говорит он; они не потерпят труда всякого рода; ты не должен делать это, ты не должен делать то. Мне кажется, едва ли есть что-нибудь, что ты можешь делать. Интересно, течёт ли их священная река Иордан в субботу, или она отдыхает? Я задал Марцию вопрос. «Есть некоторые из них, — ответил он, — которые не будут есть яйцо, снесённое в субботу». «Что насчёт курицы, тогда?» — спросил я. «Можешь ли ты приготовить её прочь с тобой в субботу?» [?] «Ничего делающегося», — сказал он. «Конечно, — сказал я, — в субботу они не исполняют [?] функций природы?» Александр вмешался. «Ты совершенно прав, — сказал он, смотря на меня с восхищением. — Некоторые из них не исполняют». (Строгости секты ессеев.) Я был немного озадачен. «Но предположим...» — сказал я, и затем нас прервали, и предмет был оставлен. Тебе лучше написать мне ещё одно из твоих восхитительных эссе о добродетели терпимости и равенстве человека, ибо уверяю тебя, я в настоящее время в большой нужде в нём.

ТРУДНОСТИ В ПОСЕЩЕНИИ ИЕРУСАЛИМА Кесария

Я могу лопнуть от негодования. Всё готово к путешествию в Иерусалим, и этим утром я обсудил с Марцием последние штрихи. «Что-нибудь ещё, о чём ты можешь подумать?» — спросил я. Я чувствовал себя бодрым, полным живого ожидания об Иерусалиме, и почти дружелюбным к моим иудеям. «Конечно, — сказал он, — мы не берём изображения на знамёнах».

Но знамёна римских солдат часто имели прикреплённые к ним медальоны, несущие изображения императоров. «Я протестую, что я должен быть неверно понят. Я учусь не удивляться в этой стране». «Тогда почему нет?» — сказал я. «Когда мы берём знамёна в Иерусалим, — повторил он, — мы всегда оставляем медальоны позади». «Не в этом случае, — думаю, сказал я. — Что бы Валерий Грат ни был достаточно слаб сделать». Он не пошевелил волосом. «Каждый прокуратор с тех пор, как цезарь взял страну, оставлял изображения позади, — утверждал он, — иначе иудеи были бы глубоко оскорблены».

Уверяю тебя, моя кровь вскипела. «Ты хочешь сказать мне, — спросил я, — что, когда римский наместник совершает свой формальный въезд в главный город иудеев, он должен опустить из знамён своих войск изображения императора Тиберия Цезаря, которого да сохранят боги, и Августа, божественного императора, его великого предшественника?» «Именно так, — сказал он. — Это принятая политика, и я умоляю тебя следовать ей. Иудеи не потерпят изображений никакого бога или императора в Иерусалиме; ни статуй, ни медальонов на знамёнах, ни изображений на монетах. Ты сам знаешь, что хотя серебряные монеты, чеканенные в Италии, которые достигают этой страны, несут изображение цезаря. Этого нельзя избежать. Медные монеты, которые чеканятся в самой Иудее, не имеют его изображения, отчеканенного на них. Так же и со знамёнами». Он посмотрел мне в лицо. «Это воля цезаря, чтобы их религия не была оскорблена. У них нет изображения их бога. В глубинах их Храма в Иерусалиме есть маленькая камера, в которой обитает их бог, но она пуста; в ней ничего нет».

«Цезарь не будет возражать, — сказал я, — если я взял его изображение в Иерусалим и ничего не случилось. Он был бы рад думать, что я разрушаю враждебность этих иудеев к нему и Риму и всему внешнему миру».

«Если будет волнение, — сказал Марций, — и нападение на войска в узких улицах Иерусалима, я не могу отвечать за последствия. Был бы цезарь рад тогда?»

Прямой разговор, как ты видишь. Александр был там, и я смотрел на него время от времени, но маленький иудей имел здравый смысл держать свой рот закрытым. В конце концов мне пришлось уступить. Что ещё я мог сделать? Я не могу рисковать волнением и восстанием так рано в моём сроке должности, с так немногими доступными войсками и уверенностью, что я был бы осуждён за неудачу, хотя, если бы я был успешен, весь Рим хвалил бы мою твёрдость.

Но это идёт против зерна. Входить в Иерусалим перед глазами этих высокомерных священников и их угрюмого народа, как будто мы были там лишь по терпимости. Это то же самое везде. Что думают британцы, когда видят, что мы останавливаемся коротко у их острова? Что думают эти иудеи, когда видят, что мы выбираем скорее унизить цезаря, чем оскорбить их? Они примут терпимость за слабость и осторожность за робость. И это не принесёт добра. Зло придёт от этого. Запомни меня, нам предстоит сделать нашу работу снова, и в конце нам придётся сделать её основательно. В настоящее время мы должны уступать. Я оскорбил бы иудеев весело, но я не могу позволить себе идти против цезаря или Сеяна.

Прокула едет со мной. Она давно исчерпала Кесарию; она настаивает, что ей пора увидеть что-нибудь истинно иудейское. Я говорю ей, что во всяком случае, когда мы поднимемся без изображений, она будет видеть что-то, что истинно не-римское.

ПРИЁМ В ИЕРУСАЛИМЕ Иерусалим

Мы здесь неделю, а кажется, будто год. Как будто мы в другой стране. Я почувствовал это сразу, когда мы поднялись от побережья. Кесария, в конце концов, оживлённая и весёлая, с дружелюбным лицом к человеку. Здесь, когда мы маршировали вверх и вверх в те унылые холмы, которые тянутся на север и юг, насколько глаз может видеть, я чувствовал себя как захватчик, входящий впервые во враждебную землю. Всю дорогу мы видели группы людей из деревень и рассеянных деревушек, молча наблюдавших за нами. То же было, когда мы вошли в Иерусалим. Не было приветствия ни у ворот, ни на улицах, ибо место подобно кроличьей норе, и хотя им был дан приказ, или насмехаясь над нами на улицах, ибо место подобно кроличьей норе, и хотя им было позволено, я не возражал бы, если бы взрыв пришёл. [Примечание: продублированная/перепутанная фраза в печатной книге; передано как напечатано.] Марций говорит, что он не придёт, по крайней мере, не ещё. Первосвященники, утверждает он, — а под этим он имеет в виду маленькое кольцо семей, из которых первосвященник всегда выбирается, — будут иметь как можно меньше дела со мной, но они держат вещи хорошо в руках. И я буду держать их хорошо в руках, прежде чем закончу, и так я сказал Марцию. Он предупреждает меня не ожидать никакой дружелюбности от священников или народа. Для всех них одинаково мы — чужаки и узурпаторы, к которым нужно относиться с холодностью и подозрением, пока их бог не сочтёт нужным снять нас с их шей.

Это жалкий город. За исключением работ великого Ирода, едва ли есть одно здание, достойное взгляда. Какую бы гордость и вкус они ни обладали, они вложили их в свой Храм. Улицы узки и плохо вымощены. Их стоки и водоснабжение позорны даже для Азии; неудивительно, что они страдают от всякого рода болезней. Мне придётся что-нибудь сделать с этим.

Рука Ирода очевидна везде. Вот этот человек, должно быть, отчаивался и смеялся над иудеями! В один день он ублажал их, а на следующий ударял их в лицо. Скорее всего, делал обе вещи почти вместе. Он построил им Храм, который — одно из чудес мира, и они гордятся им; и в то же время он построил театр в Городе и амфитеатр вне его. И какая польза была от того, скажешь ты, поскольку они ненавидят введение таких нечестивых зрелищ? Я думаю, это как раз то, что восхищало Ирода. Их священники и все их более строгие люди осуждали игры, а простой народ стекался смотреть их. Какой народ мог устоять перед искушением? Так Ирод, в глазах хорошего иудея, был развратителем народа, более тонким и более опасным, чем простой гонитель.

Само собой разумеется, что Ирод построил дворец, который также крепость. Это дало ему дополнительную хватку на Город. Что бы ещё он ни делал, он никогда не забывал необходимости устрашать самого себя против своего народа. Вся страна усеяна его крепостями. Я не живу во дворце; что-то более скромное достаточно для меня и моих солдат возле меня. Я не могу жить в [неразборчиво] без, которое близко к Храму и возвышается над ним. У меня там войска, и я могу держать острый глаз на Храме, ибо, если неприятности затеваются, они вспыхнут во время великих Праздников, именно в Храме они рано или поздно покажут себя. Ты не можешь представить рвения иудеев сражаться друг с другом. Они полны фракций, как греки, и ты знаешь, что это означает. Немногие из них благоприятствуют семье Ирода; [неразборчиво] считают хорошим сделать лучшее из нас, римлян; фанатики и агитаторы простого народа смотрят косо на них обоих. Сельские люди всегда приходят из-за Иордана или из Галилеи, и жители Города быстры устраивать неприятности с ними, не говоря уже о самарянах, с которыми любой хороший иудей готов к [?].

Храм поразителен. Ему не может быть подобного в мире. Он — город в себе, и священники и слуги, прикреплённые к нему, должны насчитывать тысячи. Есть огромные колоннады и дворы, один за другим. Иностранцы могут идти во внешний двор, а затем есть барьер, и если какой-нибудь иностранец пройдёт через и будет обнаружен, он страдает смертной казнью. Даже наши собственные солдаты казнятся нами, если они переступят барьер. Затем есть другой двор — отведённый как предел для женщин, и другой для мужчин, и так далее к дворам священников и великому жертвеннику жертвоприношения и самой внутренней камере из всех — тёмной и пустой, и никто не входит, кроме первосвященника, и он только раз в год. Количество жертвоприношений, совершаемых частными лицами, удивительно, а часть жертв — приношения покупаются и продаются — прямо как большая ярмарка. Священники получают часть приношений и, чтобы обеспечить свой доход, они настаивают, чтобы никто не приносил жертву, кроме как в Иерусалиме и в самом Храме. А затем есть подарки от зажиточных иудеев и деньги дани от зажиточных и бедных одинаково. Казна находится где-то — где-то в глубинах Храма, но я не знаю, где точно.

Ты спросишь меня, как я был принят, когда впервые вошёл в Город. Нехорошо. Они просят неприятностей. Я пригласил всех их главных людей встретиться со мной в Антонии утром после моего прибытия. Не было ответа, но они пришли. Александр сказал мне, что мне лучше принять их во внешнем дворе, так как некоторые из них были бы скрупулёзны насчёт входа в само здание. Я даже предложил дать им пищу и вино — не вино страны, а настоящее вино — перед тем, как они уйдут, но, сказал Александр, они не приняли бы его; кроме того, это был день перед или день после какого-нибудь праздника или другого. Александр ответил, что это невозможно; они не приняли бы его; кроме того, это был день перед или день после какого-нибудь праздника или другого, и приглашать их строже, чем когда-либо, насчёт встречи с теми, кого они называют язычниками. [Примечание: продублированная фраза в печатной книге; передано как напечатано.] В этом, как во всём, я уступил. Ты не можешь сказать, что я не терпим.

Была большая толпа, когда они пришли. Я ожидаю, что большинство из них были так же любопытны видеть меня, как я — их. Все синедрион были там, около семидесяти из них. Это тело, которое правит иудеями, под нашей властью; их главные священники, должностные лица и самые выдающиеся миряне, философы составляют его. Я приветствовал Каиафу, и он представил лидеров мне; среди них Анна и один или два, кто занимал должность первосвященника, капитан храмовой стражи, начальник Казны и ещё несколько. У Анны были его сыновья там, целый ряд их. Один из них уже был первосвященником, и, без сомнения, остальные ожидают быть. Старик, я бы сказал, стоит их всех.

(Примечание: Пять сыновей Анны занимали должность. Елеазар был первосвященником около 16–17 гг. по Р. Х., Ионафан стал первосвященником в 36–37 гг. по Р. Х. и позже был убит по наущению прокуратора Феликса. Феофил был первосвященником после Ионафана, а Матфий — несколько лет спустя. Анна младший стал первосвященником на несколько месяцев в 62 г. по Р. Х. и был убит чернью.)

У него лицо ястреба, с тонкими губами (для иудея), и время от времени, когда он тронут, искра огня в его глазах. Я не знаю, хитрость или склонность решает его политику, но, хотя он — один из глав священнических знатных, которые работают с нами и почти все принадлежат к фракции, называемой саддукеями, он ищет поддержки и аплодисментов другой фракции, фарисеев, которые все за

самое крайнее соблюдение иудейского закона и за как можно большее противодействие, какое осуществимо, грекам и римлянам и любым другим иностранцам.

Теперь наблюдай, что произошло. Ведущие саддукеи имеют места в синедрионе, но большинство его членов — фарисеи, которые смотрят на саддукеев с подозрением и неодобрением как на приспособленцев в религии и (поэтому) в политике. Все слушали, чтобы услышать, что я скажу и что знатные саддукеи скажут мне. После представлений я начал с того, что сказал Каиафе, что мне жаль, что они не сочли нужным приветствовать меня при моём входе в Город. Я говорил по-гречески, потому что это, как ты знаешь, язык образованных по всему Востоку. Прежде чем Каиафа мог ответить, Анна сказал что-то резко на иностранном языке, и было маленькое движение аплодисментов среди некоторых из них. Каиафа сказал поспешно, что это было делом обычая и что римский наместник никогда до сих пор не требовал формального приветствия при входе в Иерусалим.

Я становлюсь, я действительно думаю, чудом самообладания. Я не спросил, что Анна сказал, но я обнаружил после, что он сказал по-арамейски, который они используют между собой, что, конечно, было достаточно, что они согласились прийти ко мне вообще. Я повернулся к ним, однако, и сказал — снова по-гречески — что я надеялся, что недомогание было лучше, которое помешало ему прийти приветствовать меня в Кесарии. Он улыбнулся слегка и ответил, снова по-арамейски — оскорбительная вещь сделать — и был общий смех. Я заставил Александра перевести для меня на этот раз. Оказалось, что наглый человек сказал, что его недомогание было лучше, но может вернуться в любой момент. Однако я знаю, как иметь дело с такой публикой, и я обратился к ним по-латыни, чтобы научить их их месту, и приказал Александру перевести на греческий. Я сказал им прямо, что я был недоволен моим приёмом в Кесарии и, ещё больше, в Иерусалиме, но что у них не будет причины жаловаться на меня, пока их поведение будет искренне лояльным. Они слушали кисло, а затем Каиафа сказал поспешно, что они знали свой долг перед цезарем и Римом. Я спросил, есть ли у них какая-нибудь просьба ко мне, и он ответил, что это сделало бы для хорошего чувства и довольства, если бы я восстановил облачения первосвященника в их хранение. Это, ответил я, как в Александрии, было делом для цезаря, и это будет полностью зависеть от их поведения, смогу ли я сделать какую-нибудь рекомендацию. Затем я продолжил говорить, что я сильно восхищался тем, что я видел из Храма, и я желал осмотреть его; возможно, некоторые из них покажут мне его чудеса на следующий день. Каиафа согласился. Я предложил, чтобы те, кто был первосвященниками, сопровождали нас. Все они посмотрели на Анну. Он поклонился серьёзно. «До внешнего двора!» — сказал он, на этот раз по-гречески. Действительно, человек невыносим. «Я знаю это, — сказал я. — Разве мы не поставили надписи и по-гречески, и по-латыни, запрещающие чужеземцам проходить за внешний двор?» Затем я не мог устоять перед искушением. «И всё же я слышал, — добавил я, — что один из моих предшественников посетил даже самую внутреннюю камеру». Ты помнишь, что, когда Гней Помпей взял Иерусалим в ходе своих восточных завоеваний, он проник в самую священную камеру — акт осквернения, который они никогда не простили. Ты должен был видеть их лица. Ропот ужаса и гнева вырвался из них; некоторые из них плюнули на пол; некоторые из них сделали шаг ко мне. Анна шагнул вперёд, но я не дал ему времени говорить. «Я не имею намерения сам, — сказал я, — идти за внешний двор, так же как я имею уверенность, что вы продолжите совершать ежедневное жертвоприношение в честь цезаря и Рима». Это успокоило их, ибо это было напоминание, что, терпимые как мы есть, мы требуем от них ежедневного символа подчинения. (Примечание: Помпей Великий, который вошёл во Святое Святых в 63 г. до Р. Х.)

Наконец, я сказал им, что буду ожидать, что они будут докладывать мне безотлагательно о любом агитаторе среди простого народа, который может угрожать неприятностями. Мне не нужно, сказал я, уточнять род неприятностей, который я имел в виду; они достаточно хорошо знали, что происходило, когда какой-нибудь разбойник или фанатик, полубезумный о религии или свободе своей страны, начинал ставить себя лидером и собирать последователей. Я полагался на них в лояльной поддержке. С этим я отпустил их.

Я проведу здесь две недели, а затем сделаю объезд инспекции, прежде чем вернусь в Кесарию. Я должен увидеть сельских людей. Я полагаю, у них нет ни малейшего понимания силы и важности Рима — самая опасная форма невежества. Я буду рад уехать, но Прокула будет сожалеть покинуть Иерусалим. Она находит всё живописным, и, кроме того, их религия и их храмовое поклонение привлекают её. Любопытно, как эти восточные религии очаровывают женщин. Если это не египетская, то это иудейская марка; чем больше тайна и фокус-покус, тем охотнее они готовы подчинить себя священникам. Прокула посещает внешний двор и расспрашивает Александра об их удивительной самой внутренней пустой камере. Я говорю ей, что в какой-нибудь день она забудет и пройдёт через барьер. Тогда будет моей неприятной обязанностью казнить её.

Кстати, у меня есть два вопроса к тебе. Сколько синагог в Иерусалиме? Пятьдесят, говоришь ты? Их почти пятьсот. И кто открыл алфавит? Древние египтяне или ассирийцы, отвечаешь ты. Нет, это был Авраам, предок иудеев. Ты не веришь этому? Какая самонадеянность! И я тоже нет, но иудеи верят, или притворяются, что верят. Всё хорошее должно было выйти из иудеев. Я не знаю, но я ожидаю, они претендуют на открытие огня и колеса телеги. Это утешение, что по крайней мере мы имеем заслугу за хороший римский меч.

Твой ровный и терпимый ум не одобрит, боюсь, тона этого письма. Я свободно признаюсь, что Иерусалим не улучшает моего нрава.

ПЕРВОЕ УПОМИНАНИЕ ОБ ИОАННЕ КРЕСТИТЕЛЕ Кесария

Я благодарю тебя за твои письма и особенно за твоё рвение в защите моих интересов против Помпония Руфа. Я предупреждал его давно, что его новый дом, если будет построен до той высоты, будет мешать моим правам на свет. Хитрый негодяй ждал достаточно долго, чтобы осуществить свои планы. Пусть он обнаружит в судах, мой друг, какого стойкого чемпиона и какого красноречивого защитника я обладаю в тебе.

Я слышал на прошлой неделе, что странствующий проповедник появился в холмистой стране к югу от Иерусалима. Его имя — Иоанн. Поскольку оказалось, что он вызывал некоторое количество возбуждения и мог вызвать больше, я послал Иосифа в Иерусалим с миссией расследования. Я дал ему полномочие, если он сочтёт необходимым, разыскать лично источник брожения и доложить, чего оно стоит. Это может быть ничего, но я должен знать.

ДАЛЬНЕЙШИЕ НОВОСТИ ОБ ИОАННЕ Кесария

Я получил вести от Иосифа. Он говорит, что дело может быть серьёзным, и, собрав такую информацию, какая доступна в Иерусалиме, он отправился в горы, чтобы услышать самому, что проповедник Иоанн говорит. Я желаю ему радости от экспедиции. Это примерно такая же неприятная область, как любая во всём моём владении, — унылые и бесплодные горы, прорезанные глубокими ущельями и водотоками, которые ведут круто вниз к долине Иордана и Мёртвому морю. Она в основном населена, насколько я могу установить, птицами дурного предзнаменования, дикими зверями, прокажёнными и полубезумными отшельниками, каким, кажется, является этот Иоанн. В отсутствие Иосифа я изучал отчёты наших шпионов в других частях страны. Оказывается, слава Иоанна распространяется, и простой народ начинает говорить о нём. Некоторые из них отправляются в высоком ожидании к месту проповеди. Я буду рад иметь отчёт Иосифа. Это мой первый опыт такого рода агитации, и я буду твёрдо разбираться с ней.

Ещё одно слово о Помпонии. Не щади расходов. Важно не столько то, чтобы мои права на свет были защищены, сколько то, чтобы Помпоний был показан негодяем.

ОТЧЁТ ОЧЕВИДЦА ОБ ИОАННЕ Кесария

То, что я слышу из Рима, делает меня почти рад быть простым прокуратором. Взаимный друг наш — мне лучше не упоминать имён — пишет мне, что Сеян не только честолюбив жениться в семью цезаря, но что в то же время он говорит пренебрежительно о самом цезаре. «Монарх островка», — назвал он его на днях, — ты слышал это? Я едва осмеливаюсь написать слова. Если эти вещи дойдут до ушей цезаря, я буду рад, что не обязан ему своим назначением.

Иосиф наконец вернулся, и я был в консультации с ним и Александром. У него были некоторые трудности выследить проповедника. Ему пришлось идти вверх по холму и вниз по долине во всякую погоду, и на него смотрели недружелюбным глазом иудеи, которые также были в дороге. Их много и в дороге тоже; большинство из них из Иудеи, но немало из территории Антипы по ту сторону Иордана, и некоторые из Самарии и даже Галилеи. Когда он действительно обнаружил Иоанна — человек всё время перемещается из деревни в деревню — знаешь ли ты, что он нашёл? Одного из офицеров Антипы, который наблюдал за Иоанном от имени своего господина. Разговор был, что Иоанн скоро покинет мою территорию и перейдёт в территорию Антипы. Я не знаю, дам ли я ему подсказку.

Согласно отчёту Иосифа, он «полуодет, полуголоден и полубезумен», но это как раз не имеет материи у этих иудеев. [Передано как напечатано; вероятно, «но это не имеет значения».] Важно то, что он говорит, или, скорее, возможно, то, что они выбирают думать, что он имеет в виду. Он говорит им, что великое время, новая эра, которую они все ожидают, приходит, и для них это означает только одну вещь: больше никаких Иродов, больше никаких римлян, больше никаких наместников, войск или налогов. Идея свободы, независимости, возрождения славных дней, которыми они наслаждались при своих старых царях, — именно это привлекает их со всей страны. Иосиф заявляет, что Иоанну только нужно объявить, что он — ожидаемый лидер, и вся сельская местность будет в огне. Он не делает никакого притязания, так говорит Иосиф, что он сам лидер, но он делает то, что почти так же плохо: он говорит им, что лидер приходит, и скоро, что как раз то, что они ищут. Я расспросил Александра об этом, и он мудр и таинствен. Я спросил его, был ли этот лидер тем же, что «Мессия», — ибо я помню, что Каиафа говорил о. Он говорит, нет; что перед избавителем должен прийти, согласно их писаниям, передовой вестник или пророк — как бы ты ни хотел назвать его, — и что, когда это лицо прибудет, тогда весь народ будет знать, что сам избавитель должен прийти следующим.

Ты увидишь, что с точки зрения римского наместника это всё то же самое. Иоанн предсказывает близость нового пророка; появление пророка будет сопровождаться появлением избавителя, и тогда цезарь и Рим уступят место новому веку. Невозможно, согласишься ты, чтобы такие фантастические, но пагубные идеи могли распространяться среди народа. Ты не можешь представить ожидание, которое везде в воздухе здесь. Каждый ждёт, ждёт вещей, которые должны произойти. У меня есть убеждение, что лучшее место для людей вроде Иоанна — тюрьма, и именно туда я предлагаю вскоре поместить его.

Я написал Каиафе, спрашивая, что он и синедрион имеют сказать об этом, и сообщая ему, что я намерен. Они должны были доложить мне раньше, чем теперь.

Я не должен забыть рассказать тебе забавную вещь об Иоанне. Он говорит иудеям, что, чтобы сделать себя достойными великих дней, которые приходят, они должны смирить себя за нечестивые жизни, которые они вели. Это щекочет меня, как это сделало бы тебя, если бы ты знал иудеев. Большинство из них совсем не смакуют эту часть учения. По их собственному мнению, им не за что смиряться; и никогда не было. Новый век — это очень хорошо, но его дело — поставить иудеев выше всех других людей. Смирение подобает грекам, римлян и подобных. Я хотел бы знать, что мой друг Анна думает о смирении себя по приказу оборванного проповедника, сбежавшего из пещеры! Но я уже знаю. Священники привыкли к взятке Иоанна. Там живёт и презирают непритязательное священство в Иерусалиме. [Передано как напечатано; печатная книга здесь перепутана.] Анна и Каиафа дали бы ему короткую расправу (исповедь / отпущение грехов). Я уверен, особенно если бы он показал признаки стать действительно популярным. Это очень хорошо для их Яхве производить новый век, но первосвященники, конечно, ожидают, что с ними посоветуются первыми.

Это кажется мне возможностью утвердить себя. Я буду ждать письма от Каиафы, но, что бы он ни сказал, я теперь намерен укрепить гарнизон в Иерусалиме. Я надеюсь на твоё одобрение.

ИЗОБРАЖЕНИЯ ЦЕЗАРЕЙ Кесария

Я получил вести от Каиафы об Иоанне. Он посылает мне официальный ответ, который самым осмотрительным образом оформлен. Тебе может понравиться его текст. Он говорит: «Синедрион, послав представителей вопросить Иоанна, сына Захарии, и удостоверившись, что он не притязает быть ни Мессия иудеев, ни одним из Пророков, имеет мнение, что он не совершил никакого преступления по Закону, которое оправдало бы его поставить его на суд. В то же время он признаёт, что гражданская власть может разумно принять более широкий взгляд на последствия, которые могут последовать за расширением его учения». Каиафа послал частную записку с посланником. Он не имеет возражения против моего принятия

мер, если я сочту их необходимыми. Я уверен, что в сердце он и его друзья надеются, что я это сделаю. Ты видишь игру. Иоанн может легко стать помехой для них, даже если он уже не таков. Они хотели бы его с пути, но им было бы лучше, чтобы я убрал его, чем чтобы они сами несли ненависть. По моему слову, я не обязал бы их, но я подумал о новой мере, чтобы научить и их, и простой народ, кто здесь их господин. Я говорил тебе, что решил послать вверх больше войск в Иерусалим на случай, если это дело Иоанна вызовет волнения. Я принял решение, что новые войска на этот раз будут нести императорские изображения на знамёнах, когда войдут в Иерусалим. «Какое безумие!» — слышу я, ты говоришь, и сразу ты вызываешь видения бунта, волнения и открытой войны. Но слушай. Ты не даёшь своему Пилату достаточной заслуги за проницательность. Ты думаешь, что только иудеи хитры? Мои войска войдут в Иерусалим в мёртвой ночи. Утром, когда иудеи проснутся, пойдут о своих делах, стекутся в Храм, они увидят знамёна, с изображениями, заметно выставленными на них, уже установленными на стенах Антонии. Они будут штурмовать Антонию, скажешь ты? Скажи это морским пехотинцам. Но если бы они попытались это, какую историю я имел бы послать в Рим! Надоедливые, вероломные иудеи совершают прямое нападение на изображения цезаря и знамёна легионов после того, как я так далеко уважал их скрупулы, что послал войска под покровом темноты! Что сказала бы наша патриотичная римская чернь на эту историю? Почему, я был бы героем на день и имел сирийские легионы в моём распоряжении. Но не бойся. Когда Иерусалим услышит, что болтун Иоанн должен быть арестован, и увидит римских орлов в своей среде, он подумает дважды, прежде чем открыто сопротивляться. Каиафа будет потрясён моей неосторожностью, но пора им понять, что они — часть римского государства, и я дал Марцию его приказы.

Я посылаю тебе некоторую сирийскую керамику. Я надеюсь, твои рабы более осторожны, чем мои. Я сказал своим, что следующий, кто повредит ценную вазу или статую, будет фигурировать на Играх, и не как зритель.

БРЕМЯ РИМЛЯНИНА Кесария.

Рекомендуй меня, мой друг, как хорошего римлянина. Я тоже несу благословения Италии на непросвещённый Восток. Я привёл двух землемеров, одного из Александрии и одного из Антиохии. Я поручил им представить мне планы по переделке некоторых дорог, по строительству бань в Самарии и по проведению хорошего запаса воды в Иерусалим из источников к югу от Города. Я не получу благодарности за это, но где или когда римлянин получает благодарность за пользы, которые он приносит восточным народам? Они живут как свиньи, и когда он поднимает их из их грязного состояния, они только жалуются, что он выжимает из них деньги, чтобы платить за публичные работы, которые хочет он, а не они. Не цезарь ли Август — или это был великий Юлий — назвал это бременем римлянина, которого, каковы бы ни были его наклонности, он не может избежать?

Поверил бы ты, что в Самарии нет бань, хотя наши офицеры, и военные, и гражданские, поднимаются туда в жаркую погоду для своего здоровья? Что касается дорог, я предлагаю реконструировать ту, которая идёт вдоль побережья, и две, которые идут в Иерусалим с севера и востока. Наши войска будут двигаться гораздо быстрее, и, конечно, так же будут торговля и движение паломников, которое поможет моему преемнику. Что касается водоснабжения, оно будет чистым благодеянием для Иерусалима, за которое они должны поставить мне статую. И всё же, знаешь ли ты, единственный вопрос, который интересует их вообще, — кто должен платить за это. Как в мире они выживают вообще при нынешних условиях во время их великих праздников, я не могу понять. Обычно, возможно, Иерусалим имеет около 50,000 жителей, и есть только несколько колодцев воды, чтобы снабжать их всех. Но во время Пасхи паломники прибывают десятками тысяч. Никто не знает точного итога, но некоторые говорят, что там полмиллиона людей, набившихся в Иерусалим и окружающие деревни. Иерусалим сам набит битком; они спят на крышах и даже на улицах, и они стекаются стадами каждое утро из окружающей страны. Откуда они все берут воду для питья и для своих церемониальных омовений? Я не могу сказать тебе, разве только, возможно, их бог Яхве обеспечивает её чудом, или праздник считается непрерывной субботой, и они не должны пить вообще. Однако вода у них будет, и чистая, и обильная, нравится им это или нет, и платить за неё они должны согласно обычаю римских провинций.

Войска ушли, с Марцием в командовании. Они несут изображения трёх цезарей — самого Тиберия, Августа и Юлия. Они будут в Антонии перед рассветом завтра. Я обратился к людям лично. Я сказал им, что имя Рима и цезарей было в их попечении и что они должны защищать его, но что с их стороны не должно быть никакой провокации.

Я велел Марцию послать отряд, арестовать Иоанна и отправить его ко мне в Кесарию. Я должен сделать это в любом случае, поскольку, если Антипа знает, как он и знает, что недовольство возбуждено на моей стороне границы, он извлечёт из этого максимум.

КОНФЛИКТ С ИУДЕЯМИ Кесария.

Теперь у меня для тебя новости. У меня была самая волнующая неделя в моей жизни. Поистине я подлил масла в огонь. Иерусалим в смятении, шум распространился по всей стране, а здесь, в Кесарии, меня осаждает множество разгневанных иудеев.

Поначалу всё шло хорошо. Войска достигли Антонии, пока ещё было темно, и штандарты были воздвигнуты на зубчатых стенах. Их можно было видеть из некоторых частей Храма. Должен сказать тебе, что с самой ранней зарёй священники начинают свои приготовления к утреннему жертвоприношению, и вскоре собирается толпа молящихся. (Хороший обычай, поскольку он заставляет людей вставать рано.) Едва рассвело, когда кто-то обнаружил изображения на древках штандартов. У них ястребиные глаза, когда дело касается нас. Тотчас поднялся крик. Одни из них бросились к Антонии, другие — к священникам, третьи — обратно в город, чтобы разнести новость. Каиафа в мгновение ока оказался у Антонии и умолял Марция хотя бы убрать штандарты с всеобщего обозрения. Марций вежливо сказал «нет» и отослал его ко мне. Каиафа сказал, что ему придётся занять твёрдую позицию; он уже созвал Синедрион; они пожалуются не только мне, но и в Рим и скажут об этом народу, но он сомневается, можно ли будет удержать толпу от настоящего нападения на цитадель. Марций не сдвинулся с места, и Каиафа был в полной растерянности, что делать. Тем временем весь Иерусалим собрался в Храме и вокруг Антонии. Они угрожали не только нам, но и Синедриону. Многие из них несли дубины и камни, и когда Каиафа вышел из помещений Синедриона, чтобы обратиться к ним, они яростно набросились на него с угрозами, обвиняя Синедрион в том, что своей терпимостью к нам он навлёк это «оскорбление» на их религию, и требуя, чтобы он немедленно добился его устранения. Каиафа ответил, что

Синедрион сделает всё возможное, но насилия быть не должно; они немедленно отправят ко мне в Кесарию внушительную депутацию и, если я не уступлю, тотчас обратятся к цезарю и попросят о моём смещении. Он добавил, что если кто-либо из толпы пожелает сопровождать депутацию, они могут это сделать; они могли бы помочь доказать мне, как глубоко они потрясены этим актом святотатства, но беспорядками в Иерусалиме они причинили бы лишь серьёзный вред своей религии и своей стране. Каиафа — хитрый человек. Он дал им выход для их гнева, а себе — средство (как он надеялся) запугать меня.

Поверив ему на слово, они пришли в Кесарию. Да, мой дорогой Сенека, они оставили свою работу и свою религию и отправились пешком, тысячи и тысячи их, ко мне в Кесарию. Они пришли не только из Иерусалима, но и из сотни городов и деревень; повсюду, по мере того как новость распространялась, они отправлялись в Кесарию. Когда я услышал, что происходит, я поднялся на крышу дворца — это было четыре дня назад — и дороги были черны от них, насколько хватало глаз. Они шли размеренно, как люди с целью, каждый со свитой учеников и почитателей. Там были все возрасты, от седобородых старцев до мальчиков. Пришли их самые учёные раввины; Анна. Когда депутация вошла во дворец, среди них произошла грандиозная сцена воодушевления. Остальное население смотрит угрюмо. При чуть большей провокации произошла бы резня.

Мне довольно понравился разговор со священниками. Каиафа был исполнен достоинства, Анна — задирист, а его сын Елеазар (бывший первосвященник) — шумен. Но все они без исключения тревожатся, как бы выбраться из затруднительного положения. Они боятся толпы и ещё больше боятся своих врагов в Иерусалиме, которые усердно подрывают их положение, называя их проримскими, «пособниками идолопоклонства» (преступление из преступлений в глазах доброго иудея), предателями и тому подобным. Ты легко можешь представить себе доводы. С их стороны: ни один прокуратор никогда прежде не делал ничего подобного; цезарь не одобрил бы этого; цезарь всегда был внимателен; ни я, ни цезарь — особенно цезарь — не могли желать бунта и открытого восстания, которых следовало ожидать, если я не отменю свой приказ. С моей стороны: присутствие изображений было обычным знаком римской власти; оно было гораздо менее оскорбительно, чем ежедневное жертвоприношение, которое они уже совершали цезарю и Риму; я специально постарался пощадить их чувства, введя войска под покровом ночи; убрать изображения теперь было бы беспрецедентным унижением цезаря, а убрать их перед лицом угроз было бы наглядным доказательством слабости.

После этой встречи они бывали здесь несколько раз, как публично, так и частным образом, и время от времени обращаются с речами к толпе. Я сказал Каиафе, что он должен приказать своим людям вернуться домой, но он говорит, что самое большее, что он может сделать, — это удерживать их в спокойствии, обещая не давать мне покоя, пока не убедит меня. Их число, вместо того чтобы уменьшаться, неуклонно растёт. Очень многие приходят из любопытства, но всевозможные дикие фанатики прибывают из отдалённых мест и произносят яростные речи. Не знаю, как они все существуют, но, полагаю, хорошая ссора из-за религии для них — и еда, и питьё.

Положение не может длиться, но, признаюсь, мне несколько трудно с ним справиться. Я мог бы разогнать их силой, но я не хочу кровопролития; все люди в Риме, которые за мир и спокойствие (и которые ни в малейшей степени не понимают трудностей провинциальных наместников), поднялись бы против меня. С другой стороны, я не должен уступать. Я страстно хочу преподать этим иудеям урок. Кроме того, действительно важно, в порядке политики, сломить их обособленность, и я положил начало. Римское правление здесь отнюдь не принято искренне; существует медленное, но неуклонное движение против него и против священников, которые его терпят. Если мы не начнём ломать их упорство, нам, вскоре, придётся заново завоёвывать Иудею. Если бы я только мог положиться на надлежащую поддержку дома, но там — я знаю, что, когда я говорю, держа руку на рукояти меча, мне не следует ожидать от тебя слишком большого сочувствия.

Хотел бы я, чтобы ты сам получил эту работу на несколько месяцев.

Я дам тебе знать об исходе.

ПОРАЖЕНИЕ ПИЛАТА Кесария

Я благодарю Юпитера, что это место снова свободно от иудеев. Последние из их оборванцев и сброда исчезают в горах, и я пишу тебе, мой дорогой Сенека, в спешке, чтобы рассказать, что произошло. Я буду с тобой совершенно откровенен, ибо правда в том, что мне может понадобиться помощь твоя и других моих друзей. Я рад, что самого цезаря нет в Риме, ибо не могу скрыть от себя, что факты могли бы быть представлены ему в ложном свете. Нет, я сказал, что буду с тобой откровенен; мне следовало бы бояться, что факты могли бы быть доложены ему правдиво.

По прошествии четырёх дней иудеи не показывали никаких признаков ослабления. Они стояли, сидели, спали и произносили свои молитвы вокруг дворца и на прилегающих улицах и площадях. Особенно они произносили свои молитвы. Марций написал мне, что в Иерусалиме всё остановилось и что он пассивно осаждён в Антонии. Иосиф сообщил, что Синедрион послал посланцев к Ироду Антипе, его брату и наместнику Сирии, умоляя их ходатайствовать передо мной на том основании, что серьёзная вспышка в Иудее имела бы неприятный отголосок на их территориях. Священники также выбрали миссию, которую они, если понадобится, отправят в Рим. Я решил прибегнуть к прямой угрозе военной силой. Я объявил, что на следующий день — в шестой день этих событий — иудеи должны собраться на рыночной площади рано утром, и я обращусь к ним лично. Одновременно я приказал всем имеющимся войскам укрыться в окружающих зданиях. По окончании моей речи они должны были вылиться наружу и двинуться на иудеев. Рыночная площадь — открытое пространство, которое вместит двадцать тысяч человек, и она была забита. Шум, когда я прибыл, был неописуем. В течение десяти минут они кричали на меня и друг на друга. Они вели себя как безумцы. Я не знаю, что они говорили; сомневаюсь, что многие из них сами это знали. Священники, которые выстроились в линию (чтобы защитить меня, полагаю) перед возвышенной платформой, на которой я сидел, не могли добиться тишины. Наконец я встал, дал знак своим чиновникам и сделал вид, что ухожу. Это на секунду успокоило их, и Каиафа, взойдя на платформу, сказал им, что Синедрион просил меня обратиться к ним лично (это было неправдой) и что их долг — слушать спокойно. На время они замолчали.

Я был вежлив, я был примирителен. Я сказал им, что цезарь всегда стремился не вмешиваться в их религию и что я не менее других наместников расположен уважать их предрассудки. Но это была не религия, это был чисто административный акт, против которого им не следовало бы

возражать. Они не могли ожидать освобождения от символов римского владычества, я мог бы почти сказать — римского гражданства, которые были общими для всего цивилизованного мира. При этом поднялся ропот. Я готов, сказал я, рассмотреть любую разумную просьбу, которую они могли бы сделать, но прежде всего они должны спокойно вернуться по своим домам. До этого ничего нельзя было сделать. Или они желают вступить в конфликт с могуществом Рима? Я резко оборвал речь и дал сигнал. Немедленно войска появились со всех сторон и, со всем оружием наготове к немедленному применению, окружили толпу.

Что, по-твоему, они сделали, непривычные [?] мудрецов Рима? Впали в панику, затрепетали перед римским мечом, попытались бежать? Они не показали никаких признаков этого. Напали на войска, бросились в конфликт, которым я им угрожал? Ни на мгновение. Сначала они были ошеломлены и не издавали ни звука, ни движения. Затем один из их вождей передо мной громко вскричал по-арамейски и, обнажив шею под меч, опустился на колени перед ближайшим к нему солдатом. Он сказал, как мне передали, что скорее примет смерть, чем уступит. В мгновение ока они последовали его примеру. Повсюду, священники и народ одинаково, они опускались на колени с обнажёнными шеями, ряд за рядом, передние, чтобы подставить свои шеи римскому палачу, и позади счастливцев сам вполне порядок оптовую резню. Я никогда не тысячи и тысячи, ожидать своей очереди. [Примечание: печатная книга в этом отрывке искажена/перепутана; передано как напечатано.] Положение было смехотворным. Я не мог так просто приказать оптовую резню. Я потерпел неудачу намеревался. Даже если бы у них была всего одна голова, я не мог бы отрубить её, хотя это доставило бы мне величайшее удовольствие. Я потерпел неудачу и знал это. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы принять решение. Я дал знак первосвященникам следовать за мной и удалился для совещания. Позволь мне сократить рассказ о моём унижении. Я объявил, что я глубоко впечатлён их преданностью своей религии (и это было достаточно правдиво), но что больше всего меня впечатлили порядок и спокойная решимость, которые они проявили. Если бы было иначе, если бы они попытались запугать меня насилием, — но ты видишь довод и, хотя ты можешь улыбнуться, уверяю тебя, что священники не улыбнулись. Они серьёзно поблагодарили меня, и Каиафа вышел и обратился к ним с речью. После этого — ликование, благодарение и, конечно, ещё молитвы. Заслуга за это достаётся Яхве. [Примечание: в самом печатном источнике здесь стоит «Яхве».] Весь день они уходили, распевая свои псалмы. Пусть поют, пока могут. Но если [печать перепутана на повороте страницы на фотографии; смысл возобновляется ниже] должны иметь доверие ко мне и к своим священникам и спокойно вернуться по своим домам, распевая свои псалмы. Пусть поют, пока могут.

когда-нибудь они получат наместника иного сорта, чем я. Если цезарь оставит свою политику терпеливого терпения, если их дикие фанатики свергнут этих политических и хитрых священников, если римские армии выступят в поход, — спасёт ли их тогда Яхве? В конце концов, я лишь стремился принудить к уважению

Я рассчитываю на тебя и на других моих друзей, что вы представите это в наилучшем свете, когда эта история достигнет Рима. В конце концов, я проиграл бросок. ибо цезарь и его изображения владычествовали над их Храмом в течение недели. Это начало, даже если в конце я проиграл бросок. [Примечание: продублированные/перепутанные предложения в печатной книге; передано как напечатано.]

Теперь я жду проповедника Иоанна. Марций к этому времени уже должен был схватить его. Когда он будет благополучно здесь, в Галлии [напечатано «Gaul»; почти наверняка «gaol»], меч расправится с ним. Если их победа надо мной заставит их думать, что новый век начался, я по крайней мере позабочусь о том, чтобы пророк не дожил до него.

Итак, ты читал одну из своих трагедий восхищённой публике в Риме? Я уверен, она будет полна прекрасных чувств. Был бы я там, чтобы послушать их. Был бы ты здесь, чтобы ты мог применить их к этим неисправимым иудеям, а я смотрел бы на забаву.

АРЕСТ ИОАННА ИРОДОМ АНТИПОЙ Кесария

Марций вернулся в Кесарию, привезя две новости. Первая — что я стал популярен в Иерихоне, пограничном городе внизу у реки Иордан. Это очень важное место, ибо торговля нижней долины Иордана проходит через него, и таможенная пошлина велика. Некоторое время назад мне были поданы жалобы на грубое вымогательство со стороны таможенного персонала. Главный сборщик — был, следовало бы сказать, — иудей низкого разряда. Он грабил купцов направо и налево, и доходы не доходили до моей казны. Один из его подчинённых, другой иудей, который считал, что не получает справедливой доли добычи, предал его и двух подчинённых. Это было дурное дело; они удержали часть наших денег, а также прибыль от своих собственных вымогательств. Я судил их здесь, в Кесарии, а затем отправил обратно в Иерихон, вождя — на распятие, а двух других — засечь до смерти. Иудеи были в восторге, не только потому, что главный сборщик грабил их, но и потому, что он был иудеем, которого они ненавидели за то, что он поступил к нам на службу. Теперь они смогут ненавидеть его преемника, ибо я собираюсь назначить доносчика на его место. Я должен иметь возможность положиться на его верность, если его не убьют его соотечественники. Другая новость — что Иоанн ускользнул от меня. Он отправился в одну из своих проповеднических экспедиций в страну Антипы. Результат был тот же, что и у нас: толпы жалких крестьян, доводящих себя до исступления и желающих знать, не могут ли они последовать за его руководством. Антипа может обойтись без разговоров о новом Царстве даже меньше, чем мы. Если в его стране будут какие-либо волнения, туда будут посланы римские войска, чтобы помочь ему, а как только они окажутся там, это будет прощанием с его смехотворной маленькой монархией. Он знает это, и он ждал Иоанна. Проповедник теперь благополучно упрятан в подземельях Махеруса, неприятной, мрачной крепости в холмах к востоку от Мёртвого моря. Я сказал бы, что он в последний раз видел свою Иудею. Если у Антипы есть хоть какой-то здравый смысл, он покончит с ним. Это единственный безопасный метод, поверь мне, с людьми, которые смешивают свою религию и свою политику.

Я не сожалею, по размышлении, что Антипа взял это дело на себя. К нему пристанет некоторая доля ненависти, ибо у Иоанна много последователей. Но иногда, когда я лежу ночью без сна, я жалею, что сам не занялся Иоанном. Иерихонский сборщик налогов — плохая замена.

ПРОБЛЕМА АКВЕДУКА Кесария

Я не был удивлён, узнав, что два Ирода подали на меня жалобу в Рим, когда услышали об изображениях. Собаки! У них мораль метисных племён, от которых они происходят. Но — несомненно, благодаря тебе и другим моим друзьям — я победил их. Я получил официальное письмо от имени цезаря (написанное одним из вольноотпущенников Сеяна), в котором меня хвалят за то, что я вышел из трудного положения без кровопролития, и одновременно порицают за то, что я в него попал. Мораль такова, что нельзя терпеть неудачу; действительно, следует долго думать, прежде чем предпринимать действие, но затем идти до конца, несмотря на всякое противодействие.

Антипа слишком занят своими кознями против меня. Прошло уже много недель с тех пор, как он заключил в тюрьму Иоанна, и он только что прислал мне письмо, любезный

кусок лицемерия, в котором говорилось, что некий Иоанн, опасный фанатик, был арестован на его стороне границы, но, поскольку этот человек принадлежал [?] проповедовал недовольство в течение значительного времени внутри моей границы, он предполагал, что я пожелаю разобраться с ним [?], были готовы передать его мне. [Примечание: левый край фотографии срезает несколько знаков на этой странице; слова в скобках — реконструкции, сделанные с наибольшей вероятностью.] Я ответил, что мои офицеры несколько раз арестовали бы Иоанна, если бы он был на территории Антипы, и что поэтому Антипе лучше разбираться с происшествиями, возникшими на его собственной земле. [У меня есть?] собственные трудности, ибо я слышу, что некоторые из последователей Иоанна ходят туда и сюда, следуя его примеру и [?], что их учитель вернётся.

[Перейти к?] строительству дорог и акведуков. Я по-настоящему счастлив, когда вижу бригады рабочих за работой на холмистых дорогах вверх, [от]меть, мой добрый Сенека, не «дорога», ибо я переделываю и ту, которая идёт вверх от побережья, и ту, которая [ведёт?] и Иерихон. «Зачем беспокоиться?» — скажешь ты. «Разве это не расточительство?» Нет, потому что по этим дорогам материалы [для?] акведука. Я буду гордиться акведуком, уверяю тебя. Я буду полагаться на него, чтобы увековечить моё имя в истории. Я провёл больше времени в холмах к югу от Иерусалима за последние несколько недель, чем провёл в Кесарии. Предстоит покорить двадцать четыре мили [во]образимого, и я езжу от точки к точке, наблюдая, как люди прорезают холмы, разбивают [?] и закладывают основания для моих резервуаров. Я привлёк рабочих из всех окружающих областей, из Галилеи, [Иор]дана, Идумеи и даже из Сирии, но сравнительно немногих из Иерусалима — места, которое должно получить пользу. [Иудеи?] не имеют с нами ничего общего, даже когда мы стремимся им помочь. У них нет ничего, кроме презрения к самарянам, и [?] часть — принести им хороший запас воды. Они предпочли бы обходиться без воды или иметь её грязной, чем взять римскую [?] историю. Есть раввин в Иерусалиме, который сказал, что, вероятно, во всей [ис]тории было только два по-настоящему хороших иудея. [Лич]ность. Или, возможно, добавил он, был только один — он сам.

[?] стоимость акведука [тяготит меня?]. Я тревожусь из-за стоимости акведука. Людям платят регулярно, но вскоре подрядчикам будут причитаться большие суммы. Они не могут выйти из обычных налогов и, насколько я могу видеть, я не могу ввести специальный сбор, который дал бы необходимую сумму. Я просил Синедрион [сделать?] мне предложения, но они бесполезны. Они говорят и говорят, но не делают никаких предложений. Они говорят, что подрядчики вымогают, или признают необходимость акведука, но говорят, что работу следовало отложить, или прямо заявляют, что Рим должен заплатить за него. Я заставлю их запеть другую песню, когда закончу с ними.

ПЕРВОЕ УПОМИНАНИЕ О ЙЕШУА Кесария

Синедрион упорствует. Я сказал им, что они должны в течение трёх месяцев найти пути и средства оплатить акведук, и [бес]конечные совещания с их главными людьми. Я повторяю, пока не устану: «Впервые в своей истории Иерусалим будет иметь хорошую питьевую воду. Это существенно для здоровья вашего великого города». Они остаются недвижимы. Один из них сказал высокомерно: «Вода для питья не имеет настоящего значения. Это лишь дело нечистого тела. Что важно — обеспечение для души: вода для омовений, которые предписаны нашим Законом». (Они вечно за своими обрядовыми омовениями; я никогда не мог понять, как люди, которые моются так [много раз в д]ень.) Этот довод дал мне шанс. «Именно, — возразил я, — вам требуются большие количества воды для ваших омовений [и же]ртвоприношений». (У них, ты должен знать, огромная чаша воды в Храме для смывания крови от жертв.) «[Поэ]тому это дело религии в такой же мере, как здоровья и приличия, и я ожидал бы, что вы будете готовы и поддержать меня [в вы]боре, который я делаю для вас».

Затем блестящая идея пришла мне в голову. «Поскольку, — добавил я, — акведук, по вашим собственным словам, будет большой помощью вашим религиозным упражнениям, почему бы не заплатить за него храмовыми деньгами?» Ты едва ли поверишь, с какой яростью они встретили это разумное предложение. «Грабеж» и «святотатство» были самыми слабыми словами, которые они использовали. Я возразил им, что они могли бы рассматривать это как заём и, введя сбор [с?] Иерусалима и распределив его на двенадцать месяцев (или дольше, если они пожелают), вернуть храмовые средства. Они были почти [?], но я стоял твёрдо и приказал им вынести предложение на официальное заседание полного Синедриона. Чем больше я думаю, [как?] приятно выглядит для меня этот проект. Он решает трудности с такой простотой.

Новости в твоём последнем письме — занимательное чтение. Я думал, мы пали достаточно низко, когда отпрыски наших древних благородных домов [вызвали?] беспорядки на Играх, но я никогда не ожидал услышать, что Клавдий сражается как обычный гладиатор перед вшивой [чернью?], выступая как актёр на сцене. Боюсь, у меня нет для тебя таких волнующих клочков сплетен. Один из раввинов, который [смотрел] с благосклонностью на мой акведук, был убит вчера, когда выходил из своего дома в Синедрион. Пять негодяев напали на него [с?] более чем двадцатью ранами. Нет ни малейшего шанса поймать убийц, хотя их укрытие будет [известно?] народу. Сообщения с границы гласят, что другой странствующий проповедник, некий Йешуа, появился в Галилее; я сказал [им следить?] за ним. Единственная дочь одного из первосвященников Иерусалима сбежала с греческим купцом. Они хотели [?] её и заявили, что она взяла часть денег своего отца. Он может себе это позволить. Увы! солдаты не прибыли в [дом, пока она не] была благополучно вдали, и сегодня я в большом фаворе у Прокулы.

[Ты можешь представить?] моё изумление твоему письму. Что скажет Тиберий Цезарь, когда услышит, что Клавдий стал гладиатором! (Примечание: Император Тиберий принадлежал к Клавдиевой линии, которая была известна своей надменностью. «Гордость Клавдиева рода, — говорит Тацит, — была укоренена в его природе».)

СМЕРТЬ ИОАННА И ВОПРОСЫ О ЙЕШУА Иерусалим

Я приехал в Иерусалим, чтобы уладить свою ссору с Синедрионом, и на этот раз я настроен серьёзно. Они официально отказываются делать какой-либо взнос из храмовой подати, даже на несколько месяцев. Они прислали мне утомительную писанину (скучное писание), доказывающую, что акведук — имперское дело и что казна цезаря должна заплатить за него. В лучшем случае они лишь признают, что он должен быть оплачен из

обычного налогообложения провинции, и это, по их словам, уже тяжелее, чем провинция может вынести. Они достаточно наглы, чтобы утверждать, что запас воды для обрядовых омовений, требуемых их Законом, всегда был достаточен и что их другие нужды не оправдывают столь щедрого расхода. Я сообщил им, что деньги должны быть найдены без промедления и что я, если понадобится, приму меры, чтобы найти их за них.

У меня нет терпения к их драгоценному Закону, который стесняет их (и нас) на каждом шагу мелочными правилами. Часть его происходит от Моисея, но большая часть — их собственное создание. Их учёные люди провели свои жизни за своими Священными книгами, но самая скучная часть, насколько я могу узнать, — их собственное создание. Можешь ли ты поверить, что у них есть целые тома, написанные поколениями в изобретении самых замысловатых и нелепых религиозных правил? Слышал ли ты когда-нибудь об их правилах для омовения и что есть том или два, посвящённые исключительно предмету омовения перед едой? Слышал ли ты о раввине, который умер от жажды? Он был заперт в осаждённом городе, и ему было назначено по пол-ложки воды каждый день. Он использовал всю её для обрядовых омовений и умер в муках жажды. Я хотел бы подвергнуть старого Анну этому испытанию. Или знаешь ли ты историю о благочестивом муле? Он принадлежал священнику, который не прикасался ни к какой пище, на которую при покупке не была уплачена десятина Храму. В течение дней мул отказывался от своей пищи. Был ли он болен? Был ли он хром? Был ли он просто упрям как мул? Нет, мой дорогой Сенека, поверь мне, они обнаружили, что, когда его пищу покупали, десятина Храму не была уплачена. Он не нарушил бы Закон. Они все мулы в Иерусалиме.

Кстати, меня больше не будет беспокоить Иоанн, проповедник, сын Захарии. Он мёртв. Я получил официальное уведомление от наместника замка Махерус. Он получил приказы от своего хозяина Ирода Антипы — отправленные из его столицы, Тиверии в Галилее, — казнить Иоанна как подстрекателя к восстанию и сообщить мне об этом факте. Была, как я слышу, особая причина для действия Антипы. Ты помнишь, я говорил тебе, что другой агитатор по имени Йешуа появился в Галилее. Александр, который знает многое из того, что происходит, — и говорит мне, потому что завидует достойному Иосифу, — говорит, что Йешуа первоначально пришёл из Галилеи, чтобы посетить Иоанна. Он действительно был в Иудее, когда распространилась новость, что Иоанн был арестован, после чего он бежал в свою собственную страну. Там он играет точно в ту же игру, что и его учитель. Он увещевает своих соотечественников быть смиренными (мне он нравится за это) и пространно говорит о грядущем царстве. Также он выступил как чудотворец, исцеляя людей, которые больны, и различных безумцев (их много в Галилее), и, конечно, это привлекает суеверную толпу. Антипе это не понравилось бы в любом случае, но что действительно встревожило его, так это открытие, что между Йешуа и последователями Иоанна происходили сношения. Итак, очень мудро, он покончил с Иоанном и уже — Иосиф подтверждает это — расспрашивает о Йешуа. У меня будут хорошие основания для жалобы, если он позволит этому делу разрастись.

В этом есть одна сторона, которая меня забавляет и восхищает. Йешуа ссорится с законниками и священниками. Всё, что касается Закона или угрожает их власти, возбуждает их мгновенную ревность. Точно так же, как я сказал Синедриону, что ожидаю, что они будут сообщать мне о любом волнении, о котором услышат, так я считаю нужным довольно резко давать им знать о моей небрежности, которую я могу вменить им. Я сообщил Каиафе о сообщениях о Йешуа, которые доходили до меня, и сказал ему, что, поскольку Синедрион претендует на власть даже в Галилее, ему лучше позаботиться об этом. Он тотчас ответил с нажимом, говоря, что из того, что они слышали о Йешуа, хотя это было ещё мало, они от всего сердца не одобряют его и что они посылают депутацию учёных людей в Галилею, чтобы допросить его. Сам по себе человек — лицо, не имеющее значения, сын простого рабочего. Но ведь Симон, один из негодяев, который несколько лет назад навлёк неприятности, был, наряду с другими, другим возмутителем спокойствия, был пастухом. Хуже всего у этих иудеев то, что звание для них ничего не значит. Они последуют за любым сыном земли, если он может хорошо сражаться, хорошо грабить или хорошо говорить — особенно если он вдобавок совершит несколько чудес, — и, не успеешь оглянуться, они поставят его царём. Однако, когда Антипа и Синедрион наблюдают за ним, а я жду его в Иудее, это плохая перспектива для Йешуа.

Во всяком случае, я не могу сейчас чувствовать волнения ни о чём, кроме моего акведука. Это благородная работа, достойная стоять рядом с работой самого Ирода в Кесарии. Можешь ли ты подсказать мне, как достать деньги? Мои уши широко открыты. Но подожди с терпением. У меня есть секрет; я потираю руки над ним, но не смею сказать его даже тебе. Надеюсь, когда напишу в следующий раз, сообщить тебе, что деньги у меня в руках, и я их достану, хотя иудеям будет от этого больно.

ИЗЪЯТИЕ ХРАМОВОЙ ПОДАТИ Иерусалим

Три дня назад, рано утром, я захватил храмовую подать. Не всю её — полюбуйся моей умеренностью. Я не совершил набега на казну в самом Храме, ибо это означало бы настоящее сражение и потери, которые я не мог себе позволить. Ты извинишь мою нерешительность, думаю, когда вспомнишь обстоятельства моих более удачливых образцов: Красс занял Иерусалим с большой армией, когда шёл на Парфию, а Сабин действительно взял Храм штурмом. И мои притязания, и мои методы были скромнее. Храмовая подать привозится в Иерусалим из иностранных иудейских общин примерно в это время каждый год (ранней весной). Египет, Малая Азия и область Евфрата — крупнейшие жертвователи. Большая часть её поступает монетой, но есть также щедрые дары благочестивых: утварь для храмовой службы, драгоценности и украшения, золото для переплавки. Вклад Египта, увы! благополучно достиг Храма неделю назад, но вклад азиатских городов ожидал в Кесарии эскорта, а вклад с Евфрата (в него была включена прекрасная плита чистого золота, дар Ктесифона) находился под эскортом в нескольких милях от Иерусалима. Иудеи, должен пояснить, посылают своих собственных стражей, но внутри провинции наместник предоставляет военный эскорт. Сундук, который прибыл в Кесарию, я конфисковал без дальнейших церемоний. Иудеи не могли сопротивляться; они ушли, воя, в Иерусалим и по прибытии обнаружили, что та же участь постигла караван с Евфрата. Это потребовало некоторой организации. Мы удвоили эскорт в последнюю ночь, и когда караван прибыл в окрестности Храма ранним утром, Марк вылетел из Антонии с полной когортой и буквально вогнал всю процессию в цитадель. Зрелище было поистине комичным. Наши люди получили от этого полное удовольствие. Всё было сделано так быстро, что иудейские стражи, среди которых были весьма достойные чиновники, едва могли поверить своим глазам, когда увидели, как ворота Антонии закрылись за ними, а мои люди методично считают и уносят сундуки. Один или двое были достаточно глупы, чтобы оказать сопротивление, но мы вскоре излечили это. Никакого кровопролития, но у них было несколько синяков

чтобы показать своим соотечественникам.

Шум из-за изображений в мой первый год — ты помнишь этот прискорбный случай? — был ничем по сравнению с тем, что произошло теперь. Весь Иерусалим вышел в течение часа. Они кричали и вопили, они угрожали снести акведук, они колотили кулаками по стенам Антонии. Священники плотно сгрудились вокруг храмовой казны, как бы и она не подверглась моему нападению. Потеря денег задевает их за живое. На этот раз я не был настроен позволять им демонстрировать в течение дней. Я переодел большое [?] солдат в обычную одежду, под которой было скрыто их оружие. Некоторых я вывел из Антонии перед рассветом. Другое [?] было укрыто во дворце Ирода. Все они были самарянами и идумеями, так что могли легко переодеться без страха быть узнанными. Их было около тысячи. Они собрались на окраинах толпы и приняли участие в криках. Судя по тому, что я знаю о некоторых из них, я сказал бы, что они сделали всё, что могли, чтобы разжечь толпу. Днём я вышел на башню над воротами. Я объявил, что деньги будут использованы мной для их блага так, как я сочту нужным. Затем я разогнал их. Удвоенный шум; угрозы в адрес святотатственного наместника, проклятия и даже камни. Прозвучала труба, и мои прекрасные молодцы, обнажив оружие, обрушились на толпу. Крик ярости и ужаса, который поднялся, мог бы быть услышан в Риме. Толпа бежала врассыпную, но давка была так велика, что многие не могли убежать в узкие улицы, и руки солдат были [не?] праздны. Я не знаю, сколько было убито, ибо мёртвых быстро уносили их друзья, но число было велико. С тех пор всё было спокойно. Скажу тебе, что я строго запретил своим людям преследовать толпу в Храм, и приказ был исполнен. Я не видел ни Анны, ни Каиафы. Ожидаю, что они не пришли, но что они послали какое-то хитрое послание, чтобы сказать им. Они посылают обычную депутацию в Рим, но я не нервничаю из-за результата. Главные подрядчики, которым я уже заплатил храмовыми деньгами, — хорошие друзья Сеяна, и они не сомневаются, что при разумной трате среди его вольноотпущенников всё будет хорошо.

Итак, я удовлетворён. Акведук вскоре будет закончен, и есть деньги с избытком, чтобы заплатить за него. Я уладил некоторые из моих счетов с иудеями и особенно с их священниками, торгующими религией. Они получили резкий урок — будем надеяться, что они извлекут из него пользу. Однако я боюсь, что тон этого письма не понравится тебе, мой дорогой Сенека. Поэтому я сделаю предложение. Ты жаловался на тон моего письма ко мне: на шум, непомерные арендные платы, дороговизну и дурноту пищи. Посети же меня в Иудее, и чтобы восстановить твой истощённый дух. Не воображай, достойный восхищения Гораций, что те, кто пересекает моря в поисках потерянного, а не своего разума? Ах, но пересеки в Иудею и посмотри, не претерпит ли климат поразительной перемены. Я знаю, я [пред?]убеждён против иудеев; это справедливое осмеяние. Но ведь я живу среди них, ты же видишь их лавки и синагоги лишь с безопасного расстояния, когда спешишь мимо в своих носилках на дело, такое как вечеринка или собрание остряков.

УРОК ГАЛИЛЕЯНАМ Иерусалим

Я пишу тебе снова, прежде чем отправиться в одну из моих периодических инспекций провинции. Марций и Иосиф оба предупреждают меня, что меня ждёт плохой приём из-за захвата священных денег. Я не так уверен. Это святотатство, конечно, для всех них, но сельские люди не любят жадное, алчное священство в Иерусалиме, которое жиреет на их приношениях, и, кроме того, только Иерусалим получает пользу от моего дара хорошей воды. Почему галилеяне должны платить за уличные беспорядки в Иерусалиме? Почему Галилея должна платить храмовую подать от грабежа? Возможно, я буду не совсем непопулярен в конце концов. Я дам народу знать, что их Синедрион хотел заплатить за акведук из налогов народа.

Прошёл месяц с переворота, по поводу которого я получил много поздравлений от моих друзей. За исключением одного серьёзного эпизода, у меня было довольно мирно. Я не ослабел в своей решимости. Я запретил все демонстрации, публичные собрания и даже улицы. Это положило конец их уличному ораторству. Худшими из нарушителей были не сами священники и законники, а молодые всезнайки, которые посещают их лекции и поставляют остроумие, которого не хватает простому народу. Был один человек в особенности, настойчивый малый, громогласный, любящий логические споры иудей из Тарса, который, когда его арестовали, много говорил о том, что он римский гражданин. Оказалось, что он им был, так что его освободили, но я велел центуриону шепнуть ему, чтобы он не попадал снова в наши руки, поскольку даже римский гражданин мог бы быть убит при попытке к бегству. Были также мятежные плакаты в течение первых нескольких дней, поносящие меня и цезаря. Город покрылся настоящей сыпью из них, пока мы не поймали партию из трёх, работавших на стенах Антонии ночью. На стене Антонии утром было кое-что ещё, кроме плакатов.

Был один серьёзный инцидент. Он был вызван партией галилеян, которые пришли в Храм. Эти люди никогда не [чувствуют себя непринуждённо в?] Иерусалиме. Их считают смешанной расой, немного низшими по сравнению с чистыми иудейскими иудеями, и, я осмелюсь сказать, они таковы и есть, будучи так [близки?] к финикийцам и грекам и различным видам сирийцев. Галилеяне считают себя такими же хорошими, как любой живой иудей; они все тем [более?] вызывающи по отношению к нам, римлянам, потому что ими самими управляет Антипа, и в любом случае визит в Иерусалим для них — экскурсия, на которую они отправляются с шумным высоким весельем. Эта партия, которая прибыла две недели назад, слышала о моём захвате храмовых денег, но не слышала, что демонстрации запрещены. Когда шумная толпа достигла Антонии, я послал предупредить их, они гневно оскорбили нас и заявили, что при входе в Храм они будут протестовать против обычного жертвоприношения цезарю и Риму. Я приказал отряду солдат следовать за ними во внешний двор Храма, и они обрушились на них с мечами, пока те [покупали?] животных для своих собственных жертв. Остальные иудеи смотрели. Я думаю, это доказательство того, что я не остановлюсь даже перед входом в Храм, произвело хорошее впечатление. Остаток галилейской партии отправился обратно в свою страну в тот же день, и когда они распространят новость, это должно научить их соотечественников не позволять себе вольностей со мной. Я послал отчёт Антипе и просил его лучше сдерживать своих подданных.

Мне не нравится то, что ты рассказываешь мне о распространённости «доносчиков» в Риме. Если человек выступает за или против Сеяна, он берёт на себя риск и [должен?] жаловаться на результат, но эта система подвергает даже самых невинных частной злобе и мести. Неужели римлянин [должен?] быть в безопасности от доноса своего вольноотпущенника. Я не обращаю внимания на анонимных доносчиков здесь, хотя многие из них здесь за

работой. Те, кто ненавидит нас больше всего, всегда стремятся погубить священников и знать, которые работают с нами, но если обвинитель не готов выступить открыто, я не слушаю его. В этом, я знаю, у меня будет твоя поддержка. Для восстания — никакой пощады! Но наше римское правосудие не должно использоваться для сведения личных обид. «Достойно восхищения, — говорит Л. Анней Сенека, — а под какой заголовок подпадает присвоение священных храмовых денег!»

РАСПРОСЫ АНТИПЫ В НАЗАРЕТЕ Кесария

Я провёл почти месяц, объезжая северные районы моей провинции. Я осмотрел пограничные посты, совещался со своими сборщиками доходов, выслушал бесчисленные жалобы и исправил немало. Я хотел выяснить для себя, страдает ли эта часть страны от последствий засухи и плохих урожаев так сильно, как мне говорили. Я обнаружил, что страдает. Во многих местах положение народа было поистине жалким. Я обнаружил, что каждая синагога была использована как центр недоброжелательства против меня, но я созвал сельских старейшин, выслушал их рассказы о бедствиях и объявил о смягчении налогообложения. В некоторых случаях я обещал послать им помощь, как только вернусь в Кесарию, и теперь я это делаю. В целом я не недоволен.

Было удовольствием быть среди самарян. У них самая милая ненависть к священству в Иерусалиме, которое обращается с ними как с собаками и не пускает их в Храм. Сами самаряне ничуть не хуже настоящих иудеев и, конечно, имеют те же общие характеристики: сегодня они крестьяне, а на следующий день они разбойники; это [?] — плуг, а на следующий — нож или вилы против цезаря, или Ирода, или кого бы то ни было, кто является «тираном» дня. Тем не менее я был наместником уже три года без многих серьёзных неприятностей, и в этом столько же, сколько любой из моих предшественников, кроме Валерия, сделал. Если бы меня отозвали сейчас, я оставил бы провинцию лучше, чем нашёл её. Я не недоволен.

В начале моего объезда я взял Прокулу к границе Галилеи. Она наносит визит жене наместника Сирии, своей старой школьной подруге, и я проводил её на большую дорогу в Дамаск. Я послал Александра с ней в Галилею и сказал ему выяснить для меня что-нибудь о новейшем агитаторе. Он сопровождал её в Дамаск. Он совершил быстрый визит в Назарет, к которому принадлежит Йешуа, и посетил его семью. Он нашёл их в состоянии испуга. Агенты Антипы были в Назарете и допрашивали их о Йешуа, и они боятся, что будут вовлечены в любое наказание, которое постигнет его. Весь город разделяет их нервозность. Кажется, что семья и их друзья действительно преследовали Йешуа, который быстро перемещается от места к месту, как делают все эти проповедники, и хотели бы, чтобы его унесли и заперли, чтобы удержать его — или, вернее, самих себя — от неприятностей. Они сказали людям Антипы, что Йешуа не полностью отвечает за свои действия; он всегда был немного странным и причинял своей семье неприятности, и они никогда не могли его контролировать. Конечно, теперь они не могут, ибо он не только резко отрекается от них, но и толпы, которые следуют за ним, растут каждый день и не будут слушать ни слова против него. Так несчастные люди охвачены паникой. Я написал Каиафе, настаивая, чтобы мне сказали, предпринял ли Синедрион какие-либо действия.

Ты помнишь греческого купца, который сбежал с дочерью священника? Пока меня не было, он снова появился в Кесарии — один. Он рассказал всем, что иудеянка оставила его, но говорят, что он бросил её где-то в Африке, и иудеи послали известие об этом её семье в Иерусалиме. Как глупец, он упорно продолжал свой обычный круг дел в Иудее. Он даже говорил о посещении Иерусалима. Он был весёлый малый с копной чёрных волос, вечно шутил и смеялся над собой. Когда его предупредили не ходить в Иерусалим, он сказал, что он обратился в прозелита и, будучи обращённым в иудаизм, будет под присмотром Яхве. Так он смеясь отправился в Иерусалим, и это конец его. Он исчез с лица земли. У молодой женщины было несколько братьев и двоюродных братьев, которые принадлежат к самым строгим из строгих. В Риме всё это было бы шуткой, но здесь быстро учишься не улыбаться над такими вещами. По крайней мере, следовало бы. Грек не научился, и теперь где он?

ПОПЫТКА В ГАЛИЛЕЕ СДЕЛАТЬ ЙЕШУА ЦАРЁМ Кесария

Пакет от тебя сделал меня счастливым. Корабли были задержаны штормовой погодой, так что несколько писем пришло сразу. Прежде чем я открою их, я считаю себя важным, занятым весомыми государственными делами, не неэффективной частью великой машины цезаря. Но когда я читаю их, ах я! Хотел бы я снова быть в центре мира, в Форуме или в здании Сената, в театре или в приёмной Сеяна, среди шума и дыма Рима, где, в конце концов, человек действительно живёт. Здесь ничего не происходит — ничего, по крайней мере, что имело бы значение; отсюда ничего не может возникнуть; сколько, прошу тебя сказать мне, Рим когда-либо узнает или позаботится об Иудее, если не будет войны и не придётся находить удобные назначения для наших благородных бездельников в штабе командующего? Вот, я поворчал. Посмотрю, есть ли у меня, в конце концов, какие-либо новости, чтобы отплатить тебе за твои письма.

Прокула видела и слышала галилейского Йешуа. Она пишет мне, что, как только они перешли в Галилею и выехали на дорогу, которая идёт вдоль западной стороны озера, они начали слышать мало о чём-либо другом. Александр, ищейка, рыскал тут и там, собирая сведения. Кажется, вся Галилея взволнована из-за Йешуа; каждый знает кого-то, кто слышал о ком-то другом, кто был исцелён от той или иной болезни, и интересная вещь (для меня) в том, что ряд моих добрых подданных из Иудеи также находится в Галилее, следуя за проповедником, когда им было бы лучше заниматься своими делами дома. Александр устроил, как случилось, чтобы Прокула сделала остановку на ферме к северному концу озера, и пока она ехала — но ты получишь рассказ её собственными словами, как она прислала его мне:

«Мы внезапно натолкнулись на толпу людей, которые спешили по дороге перед нами и по склонам, ведущим вниз к морю, и даже вдоль берега. Другие присоединялись к ним с троп, которые приходили с холмов. Никто не обращал на нас никакого внимания. Это были иудеи всех видов — в основном крепкие и здоровые люди, но были также больные и калеки, которые тащились сами или их несли их друзья. Толпа была возбуждена, жестикулировала, указывала на лодку, которая следовала вдоль береговой линии, и кричала тем, кто был на борту. Я

подумал сначала, что они разгневаны, но Александр сказал, что они зовут Йешуа, который был на борту, сойти на берег и говорить с ними. Они всё кричали одни и те же слова снова и снова. Я не мог разобрать, потому что всё было по-арамейски, и когда я спросил [Александра?], он только покачал головой и пробормотал что-то о том, что это скверное дело. Он не хотел говорить мне, что они означали, хотя [он сказал?] мне позже. Когда мы остановились у фермерского дома, толпа хлынула дальше, и вскоре я мог видеть, как они покидают большую дорогу и спешат вниз к берегу. Александр попросил разрешения пойти за ними, и я сказал, что он может, при условии, что возьмёт меня с собой. Итак, мы пошли с эскортом — тебе не нужно бояться — и через полчаса нашли их всех огромной массой внизу у воды, а Йешуа стоял на пригорке в поле и обращался к ним. Их были тысячи и тысячи, а позади, близко к нам, несколько групп лучше одетых иудеев, которые стояли в стороне, наблюдая и слушая. Александр взглянул на них и снова пробормотал. «Шпионы из Иерусалима», — сказал он и пошёл поговорить с ними.

'Я ясно видел проповедника. Он странный человек, измождённый и суровый, как будто сожжённый огнём своей страсти. Когда видишь его лицо и слышишь, как он говорит, он полон самоуверенности, властен, часто свиреп. Толпа сначала шумела, потому что те, кто был позади, не могли слышать, и были перебивания. Он утихомирил их несколькими словами. Он был как полководец среди легионов, и они повиновались [ему как?] простые солдаты. Он всегда говорил так, как будто никто не мог ему противоречить. Он начал тихо, но затем повысил голос и стал резким и неистовым. Иудеи из Иерусалима ёрзали и перешёптывались друг с другом. Александр сказал, что он обличает их и их друзей. Я никогда не слышал ничего, что звучало бы так страстно и горько. Затем он снова стал тише и ушёл в восторженное состояние, как будто не знал, что люди здесь. Тогда по толпе прошёл ропот и движение, [когда?] они устремились вперёд к нему. Александр не мог отвести от него глаз. Он не обращал никакого внимания на мои вопросы. «Грядут лучшие времена!» — и рассмеялся странным, встревоженным образом. Я должен цитировать что-то, [что он сказал?] про себя. «Грядут лучшие времена!» — и рассмеялся странным, встревоженным образом. Я сразу подумал про себя, [что?] проповедник говорил. Он всё смотрел на группу из Иерусалима и сказал, что должен немедленно сделать тебе донесение.

'Затем произошло вот что. Йешуа внезапно поднял руку и выкрикнул что-то странное. Они перестали тесниться к нему и сели на траву большим кругом вокруг него — кроме иудеев из Иерусалима, которые не сделали никакого движения, но продолжали наблюдать. Я уверен, что видел некоторых из них направляющимися в синедрион. Затем Йешуа позвал некоторых, стоявших близко к нему, и они принесли ему хлеб. Он разломил его на маленькие кусочки — такие маленькие, что оттуда, где я стоял, я едва мог их видеть вообще. Он дал их людям, и они пошли вдоль рядов, раздавая их толпе, пока проповедник продолжал говорить. Хотел бы я, чтобы я мог понять. Всё, что я мог добиться от Александра, — это что проповедник записывал их в свои последователи, но что это была не военная [запись?], а чисто религиозная; вкушение хлеба было символом того, что они записывались под его начало, чтобы жить, как жил он, и делать всё то, что он говорил им делать. Александр добавил, что это опасно, это может быть неправильно понято.

'[Самое странное?] должно было последовать. Когда церемония закончилась, всё было неподвижно несколько секунд, а затем толпа начала волноваться и говорить. Постепенно они становились всё более и более возбуждёнными. Йешуа сказал что-то людям около него, и, сбежав вниз к морю, они начали подтягивать лодку близко, чтобы он мог снова сесть в неё. Когда толпа увидела, что он уходит, они [хлынули вперёд?] побежали вперёд, крича и вопя, и окружили его. Некоторые из них размахивали [палками?] и дубинами и ножами. Они [---] угрожали ему; это было совсем иначе. Другие из них плакали. Многие из них падали к его ногам. Всё это время я мог [слышать?], что они кричали те же слова, которые я слышал, как они употребляли на большой дороге, когда смотрели на море. Я спросил [Александра?], что они говорят. Мне пришлось встряхнуть его за плечо, прежде чем я мог добиться от него ответа. Он был нетерпелив со мной. [Он?] сказал: «вот что они говорят. Царь Израиля! Царь иудеев! И Мессия!» Я не уверен, что означает последнее, но [ты будешь?] знать.

'[Я видел?], что Йешуа отталкивал их. Он не хотел слушать их. Он почти отогнал их назад словами и жестами. Я уверен, он [чувствовал?], что они совершили большую ошибку. Он был почти вне себя. Он заставил тех, кто стоял на коленях, подняться, а тех, кто [размахивал оружием?], положить его. Он был более суров и решителен, чем был весь день. В то же время он [пошёл?] вниз к морю поспешно, как будто должен был бежать. Толпа следовала медленно, в унынии. Они казались разочарованными и озадаченными. «Он гневается на них за то, что они называют его Царём иудеев», — сказал я Александру. «У него есть причина гневаться», — сказал [Александр?]. «Он мёртвый человек с сегодняшнего дня».

'Ещё один случай. Прежде чем Йешуа мог сесть в лодку, иудеи из Иерусалима, которые наблюдали за каждым движением [толпы?], быстро спустились с холма и заговорили с ним. Они встретились как враги; я мог видеть это, хотя не мог слышать слов. [Они?] говорили [только?] несколько мгновений. Они сказали что-то ему, и он посмотрел на них с каменным лицом. Затем он коротко ответил и повернулся к ним спиной. Некоторые из его последователей помогли ему сесть в лодку. Я думал, они тоже были озадачены и, возможно, испуганы. Он был не в себе. Он говорил и действовал так, как будто был готов сражаться со всем миром.

'Что бы это ни было, что было сказано иудеям из Иерусалима, они были довольны этим. Они ушли, перешёптываясь и улыбаясь, и, когда я ушёл, они ходили среди толпы, суетясь, как пчёлы. Я знал, что они обличают Йешуа, потому что они всё смотрели на море [в сторону?] лодки. Александр сейчас занят составлением для тебя донесения обо всём деле.'

'Царь иудеев!' мой дорогой друг — заметь эти слова! Да, я знаю, это только в Галилее и, по всей вероятности, я сам не буду [там, чтобы видеть это?]... 'Доверь Антипе проследить за этим! Хотел бы ты услышать донесение мудрого Александра? Он говорит:

'Галилея поднялась бы по одному слову, но он не говорит этого слова. Он озадачивает людей, даже привлекая их. Он совершил странные [исцеления?], хотя у каждого есть своя собственная история о них, и невозможно сказать, сколько в этом истины. Собрания, к которым он обращается, были как глина между его руками. В споре никто не может устоять против него. Он на ножах со священниками, законниками и Законом. Он ужасен в своих нападках на них: самый свирепый и беспощадный. Он низверг бы всю систему, которую священники навязали иудейскому народу, и священники никогда не простят ему этого. При первом признаке того, что люди отворачиваются от него, священники покончат с ним.

'Есть признаки того, что они вот-вот отвернутся от него сейчас. Они приветствовали его как ожидаемого избавителя, нового царя иудеев. Он

отказывается от этих титулов. Сегодня днём он отогнал толпу почти силой, когда они провозглашали его. Ты никогда не видел такого понурого вида, как у них, когда они расходились. В собственном уме он не царь и не Мессия, я верю, он боится, как бы они не настояли на том, чтобы обращаться с ним как с тем или другим. Больше всего прочего народное брожение было вызвано лаской, и я нашёл тщательным расспросом, что при каждом случае он старался скрыть то, что сделал, и так предотвратить, чтобы люди приветствовали его как избавителя. Он стремится отвратить опасность, которой боится. Война, которую он ведёт, — против синедриона и Закона. Если он будет упорствовать, они несомненно лишат его жизни. Их делегаты наблюдали сегодня, и некоторые из них остаются в Галилее. Но я сомневаюсь, будут ли они вынуждены или будут иметь случай взять его. Если он не предпримет немедленного бегства, Ирод Антипа схватит его.

'Антипа не может сделать ничего другого после сегодняшнего дня. Я слышу, что Йешуа уже отплыл на другую сторону озера, чтобы найти убежище на территории Ирода Филиппа. Если он останется там, Филипп наложит на него руки. Если он вернётся в Галилею, он погиб. Могу ли я предложить, что было бы интересно получить донесение от первосвященника о его взгляде на дело?'

Вот видишь, значит. Ещё один народный герой поднимается, чтобы беспокоить меня и называть себя Царём. Нет, скажешь ты, он не делает этого; это они называют его Царём. И какая разница, скажи на милость, в этом для меня? Он на ножах со священниками, законниками и Законом. Я мог бы ускользнуть сквозь его пальцы, я не буду. Только одно огорчает меня. Он в настоящее время царь — человек властный, свирепый, сожжённый своей собственной страстью, тип человека, к которому этот беспокойный и мятежный народ охотно прислушивается — нет, это не подойдёт! Когда он будет мёртв, тогда они могут называть его царём.

Кстати, греческий купец был найден под грудой камней в ущелье за пределами Иерусалима. В его теле едва ли была целая кость. По-видимому, они использовали дубины. История такова, что иудеянка ушла в Рим с египетским актёром. Ты знаешь, чем она кончит.

БЕГСТВО ЙЕШУА В СИРИЮ Кесария

Что, мой дорогой Сенека, все иудеи изгнаны из Рима! Полная чистка портных и модисток, ростовщиков и красноносых комиков! О самый желанный из городов; если бы я мог быть там! И всё же это несправедливо, как ты говоришь, что всё сообщество должно быть изгнано, потому что некоторые негодяи обратили храмовые дары на свои частные нужды. Да, да, это несправедливо, и всё же никто не сочувствует. Это, должно быть, их собственная вина, что во всём мире никто не сочувствует иудею, с которым дурно обращаются, — никто, то есть, кроме моего Сенеки. Ужасная мысль поражает меня. Куда цезарь собирается послать их? Молю Яхве, чтобы это была не Иудея!

(Некоторые иудеи склонили Фульвию, римскую даму, обращённую в иудаизм, делать дары Храму, а затем присвоили деньги. Иудейское сообщество было вследствие этого изгнано из Рима.)

(Александр был прав. Йешуа из Назарета бежал. О нём ничего не было слышно неделями. Он не в Галилее и не на территории Филиппа. Он, должно быть, ушёл на север в Сирию, где никому нет до него дела.)

Позволь сначала рассказать тебе о Каиафе. Хитрый Священник прислал мне несколько своих елейных, государственных донесений. Я знаю его трудности. Он должен следить за Наместником (у которого солдаты и Рим за спиной); за своими собственными фарисеями, которые думают, что он угодлив к нам; за народом, который может быть уведён любым диким человеком сегодня или завтра; и за священниками и законниками, которые любят свой закон и подозревают, что в его защиту он и ему подобные не лучше, чем должны быть. Он говорит, что было бы милосердно предположить, что Йешуа — безумец, и что таково действительно мнение его семьи, но, безумен он или нет, он соблазняет невежественных людей от их долга как по отношению к их религии, так и по отношению к признанным властям. Он добавляет, что делегаты от синедриона неоднократно разоблачали его, и разоблачение теперь быстро оказывает действие. Они примут самые строгие меры против Йешуа, если он попадёт в их руки, как против ложного претендента и мятежника против Закона, а что касается политической стороны этого — помнишь, они говорили то же самое об Иоанне? — они понимают, что это может вызвать у меня законное беспокойство. Сами они тоже, сказал бы я, ибо в конечном счёте у этих правящих священников всё сводится к политике. Это их природа; все иудеи — политики, но таков и их Прокуратор.

На время, значит, проповедник пустился в бегство. У меня есть другие донесения из Галилеи. Кажется, он нанёс несколько мимолётных визитов с территории Филиппа, только чтобы обнаружить, что течение обратилось против него. События, которые видели Прокула и Александр, были решающими для его последователей. Он не хотел быть их Царём, он не хотел признавать, что он обещанный избавитель. Может быть, как говорит Александр, в его намерение не входит быть ни тем, ни другим. После его отказа иерусалимские Раввины преследовали его повсюду. Они нашли гораздо более лёгким убедить народ, что, в конце концов, он только мятежник, враг их почитаемого Закона. Я верю, что в его собственном городе была сделана попытка убить его, хотя, конечно, у них там есть свои особые обиды против него. Теперь он без друзей и исчез на далёком севере.

Это мелочь, но всё же некоторое облегчение для меня. Страна довольно спокойна — если те твои иудейские друзья не придут из Рима! — и я должен буду, полагаю, остаться здесь ещё на несколько лет. Я бедный человек, несмотря на шутливые угрозы против иудеев, которые я посылал тебе более трёх лет назад, и я предпочёл бы провести оставшиеся годы моей службы спокойно, пока цезарь не переведёт меня. Как это дело стоит в настоящее время, я могу удобно с ним справиться, но если бы фанатик такого рода принял народное требование — «произнести слово», как сказал Александр, — я мог бы оказаться в трудном положении с жалкими маленькими силами, которые мне разрешены.

ПИЛАТ ПРИБЫВАЕТ В ИЕРУСАЛИМ НА ПАСХУ Иерусалим

Я прибыл, как обычно, на их великий праздник Пасху. Меня позабавило, когда я получил твоё письмо как раз перед отъездом из Кесарии, найти тебя жалующимся на тесноту в Риме. Тебе следовало бы быть здесь. Иудея заполнялась неделями. Они приходят десятками тысяч, за недели вперёд, и распространяются по стране, посещая своих друзей и родственников, разыскивая деревни, откуда их отцы

происходили, и совершая паломничества к местам, где началась их история. В течение последней недели они сосредотачивались на Иерусалиме. Каждое судно, достигшее Кесарии, было переполнено внутри и снаружи. Условия на борту некоторых из них, должно быть, были отвратительными. Ты никогда не видел такого смешения, какое выходит из этих судов. Некоторые из них, должно быть, потратили свой последний грош на оплату проезда; немало из них добрались сюда, не заплатив никакого проезда вообще. Ты знаешь, какого рода смесь выходит с Игр в Риме — отбросы из трущоб и голубая кровь бок о бок. То же самое здесь, и иудейская голубая кровь не любит отбросы больше, чем голубая кровь в Риме. Они отвратительно пахнут. Тебе следовало бы видеть аристократов, задирающих свои состоятельные или учёные носы.

Вся эта масса теснится на дорогах. Поток непрерывен от побережья, от Самарии и от Иерихона. Многие из них спят под открытым небом. Некоторые из более состоятельных привозят с собой палатки и постельные принадлежности. В Иерусалиме и окрестностях каждый, кто может, принимает жильцов. Они [находятся?] под началом [города?]... Сегодня, когда я приближался, была полная пробка на добрую милю от города, и если бы не [мой?] эскорт, я всё ещё бил бы баклуши за стенами.

У меня наготове половина всех моих сил — 2,000 человек. Нет причины ожидать чего-либо сверх обычных драк, но нужно быть предусмотрительным. Ты знаешь, как религия всегда возбуждает самые низкие страсти. Иерусалимский иудей в такие времена в худшем своём виде, и посетители возмущаются его высокомерием. Они наиболее склонны драться в Храме, который является сердцем и ядром их поклонения! В синагогах они не так опасны, потому что большинство этих иностранных общин имеет каждая свою собственную синагогу, где они могут достаточно хорошо соглашаться, но в Храме они все встречаются вместе и могут ссориться о первенстве в принесении жертвы, или о недостаточности даров других людей, или о том, кто более иудей, чем другие.

Пройдя через более ранние Пасхи без серьёзных беспорядков, у меня нет причины тревожиться. Опасность заключается в огромном [возбужде?]нии, которое лежит в основе праздника. Они доводят себя до состояния исступления. Со всеми этими тысячами, собранными с далёких концов земли, они воображают себя свободным и независимым народом, они снова живут в старые дни, они думают, что их Яхве стоит только совершить одно из своих нелепых чудес, и мы, римляне, исчезнем на ветру. Если бы искра была под рукой, огонь мог бы легко загореться.

Знаешь ли ты, что с тех пор, как я прибыл сегодня, иудеи жаловались, что я не ускорил перевозку продовольствия в город? Они блокируют дороги, а затем жалуются, что продовольственные повозки не проходят. Но таков их способ. Они неуступчивы. Если бы место было полно свиней, они предпочли бы голодать, чем есть.

Я дам тебе знать, как у нас пойдут дела.

ПОВТОРНОЕ ПОЯВЛЕНИЕ ЙЕШУА Иерусалим

Помнишь ли ты проповедника Йешуа, который бежал в Сирию несколько месяцев назад, чтобы спасти свою жизнь от Антипы? Он появился снова. Более того — ты можешь счесть это невероятным, но это правда — он на пути в Иерусалим. Мои шпионы сообщают, что, быстро пройдя через [Галилею?], он пересёк границу. Я отправил агентов, чтобы поддерживать с ним связь. Согласно нынешним сведениям, он обличает священников на каждом шагу и означает своё намерение быть в Иерусалиме к Пасхе. Он приводит с собой последователей. Я полагаю, [есть?] люди, которые устали от жизни.

Это было любезно с твоей стороны, что ты так быстро нашёл мне знатока виноградарства. У этих иудеев есть ум — ни у кого не острее — и они трудолюбивы, но [они?] прискорбно лишены научных знаний. Если бы их не обескровливали их священники, у них было бы гораздо больше денег на современное оборудование, но что можно сделать, когда раздутая корпорация священников жиреет на обедневшем народе? Пришли своего знатока немедленно, умоляю тебя, через Александрию, и он отправится прямо в поездку по сельской местности.

ЙЕШУА В ИЕРУСАЛИМЕ Иерусалим

Пока всё идёт хорошо. Я извлекаю скромное развлечение из того, что слышу о разделениях и зависти среди этих разных иудеев. Примечательно [?], время, они гораздо более таковы, когда иностранные иудеи здесь. Начать с того, что крайние фарисеи презирают даже иудеев в [этой?] стране, которые не принадлежат к их особой секте. Для них человек хорош, то есть добродетелен, если он в точности соблюдает Закон. [Ина?]че. Уверяю тебя, что если у них есть женщина из простого народа, чтобы работать в доме, они думают, что дом и все обитатели осквернены этим. Ты можешь представить, насколько больше их презрение к иудеям из Египта или Сирии, которые действительно смешиваются с языческим народом, как ты и я, или Сеян и цезарь.

Иностранные иудеи возмущаются этим высокомерием. Многие из них чрезвычайно состоятельны, многие из них (особенно те, кто из Египта) более учёны, чем их фарисейские критики, и, конечно, они цивилизованны. И всё же, когда они входят в Храм, смешиваются с фарисеями и слушают [Закон?], они обнаруживают, что к ним относятся с насмешками и намёками, что они немногим лучше греков, на языке которых они говорят, — и достаточно часто это единственный язык, на котором они действительно говорят, поскольку у них нет ни еврейского, ни арамейского. В нескольких случаях рядовые люди почти доходили до драки, но это безвредное развлечение, и я не вмешиваюсь.

Я ожидаю услышать больше о проповеднике Йешуа. Я по двум причинам действую осторожно. Моя первая мысль была арестовать его, [когда?] он вошёл в Иерусалим и вступил в контакт с толпами. Но этот курс имел бы свои опасности в такое время, как это. Поскольку он [пересёк?] границу, он ничего не сделал открыто, чтобы оправдать это; его последователи распространили бы сообщение, что я захватил благородного патриотичного иудея, и так, снова выступая в роли угнетателя, я мог бы иметь на руках внезапную вспышку страсти того рода, которой я желаю избежать. Кроме того, Анна и Каиафа оба приходили видеть меня. Сразу стало очевидно, что они, и особенно Анна, чрезвычайно желали, чтобы я устранил то, что они считают опасностью для себя. Они ненавидят этого человека и, без сомнения, с достаточным основанием. Фарисеи и [законники?] действительно встревожены нападками на Закон; священство чует опасность для своего пропитания; в то время как Анна, Каиафа и [другие?] благородные саддукеи не только озабочены поддержанием всей священнической системы (они сами довольно равнодушны

к Закону), но боятся какого-то внезапного поворота дел, который мог бы превратить этого Йешуа в национального героя, — и тогда что стало бы с ними и их властью? Я предлагаю тебе, в качестве предмета для одной из твоих пьес или размышлений, что величайший стимул из всех для деятельности человека — это желание Власти.)

(В то время как я вспоминал, что произошло в Галилее, для меня было бы мудро тихо захватить Йешуа и устранить его. Я, однако, не настолько глуп, чтобы таскать для них каштаны из огня самому. Я желал избежать волнения и обещал, что беда была прежде всего их делом, но, несомненно, она могла касаться меня в любой момент. Я желал избежать волнения и обещал, что это было также их желанием. Они настойчиво утверждали, что это так. Я сказал: «Тогда пока держитесь за мою руку, но если будут беспорядки, я буду действовать немедленно, и я ожидал их верного сотрудничества. Это они мне обещали. Если ничего не произойдёт во время праздника, моё намерение, хотя я не сказал им этого, — ждать, пока толпы снова разойдутся, а затем покончить с Йешуа. Я не могу позволить ему взволновать Иудею, как он взволновал Галилею. Если он спровоцирует беду во время праздника — будь то своим собственным действием или тем, что народ потеряет головы из-за него, даже против его воли, — я ударю немедленно. Но священники должны сотрудничать, и я уверен, что они будут. Понимаешь ли ты полностью, почему они будут? Не только потому, что они ненавидят этого конкретного человека, хотя они это делают, но потому, что, если они будут стоять в стороне, дело может легко стать делом народа против злого Наместника, а это не подходит их планам, и потому также, что есть некоторые из них, которые знают — и они знают, что я знаю, — кто запятнан антиримской кистью, и им лучше показать себя ревностными, чтобы помочь мне, когда им будет предложен случай.

Йешуа в Иерусалиме. Он вошёл вчера. Его вхождение, если у него было какое-либо намерение поднять народ, было неудачей. Немногие из них знали об этом. Он поднялся по дороге из Иерихона. Она была переполнена иудеями из области Евфрата и из Сирии, которые никогда не слышали о нём. Если были какие-либо галилеяне, которые узнали его, они только вспомнили бы, что он подвёл их в Галилее в прошлом году. Его собственные непосредственные последователи — плохой материал. Если бы это было: Александр следовал за группой, а Иосиф смешивался с общей толпой.) Они невежественные и суеверные люди, которые опасны только потому, что разделяют заблуждение о вождях его рода. Они всегда ожидают, что Йешуа совершит «чудо», будь то возвращение к жизни мёртвого человека или убийство живого, и они думают о нём точно так же, как крестьяне и работники Галилеи, ожидая, что он в любой момент примется избавлять народ и вводить новый век. Я знаю к этому времени, что иудей в своей собственной стране едва ли может мыслить в каких-либо других категориях.

Вчера не было никаких доказательств, не более, чем было прежде, что проповедник придерживается этого взгляда на себя. Он вошёл с не большим шумом, чем обычно бывает, когда группа сопровождает какую-то местную знаменитость. Его последователи кричали до хрипоты, и несколько человек, вскоре оставив его делать это, кричали тоже. Если шесть человек подбросят свои шапки вверх по какой-то причине, шесть других из стада последуют их примеру. Я принял все меры предосторожности. У меня были переодетые солдаты, шедшие с толпой к Иерихону, и ещё некоторые наготове у входа в город. У Марция были приказы, если будет сделана какая-либо попытка поднять толпу, немедленно зарубить Йешуа и его последователей, но ничего не произошло. Это не значит, что ничего не произойдёт. Александр проник в доверие некоторых последователей проповедника. Он говорит, что у них самые необычайные представления о блестящей перемене, которая произойдёт в их судьбе, но что всё, что их вождь намеревается, — Александр уверен в этом, — это продолжать в Иерусалиме свою ссору со священством и Законом. Этого достаточно.

Я надеюсь, я не ошибаюсь, полагая, что ты заинтересован в этих длинных объяснениях. Если бы я писал кому-либо другому, я сказал бы просто: «есть причина бояться ещё одного вредного возбуждения, и я намерен раздавить его, пока могу».

СЦЕНА В ХРАМЕ И РЕШЕНИЕ АРЕСТОВАТЬ ЙЕШУА Иерусалим

И Ирод Антипа, и брат Филипп в Иерусалиме. Эти князьки ведут себя так, как будто они владеют Востоком. Они привезли дорогие дары для Храма, они позируют, они обхаживают иудеев. Они ходят процессией на храмовые службы и обратно, и толпа, которая забыла, сколько иудеев старый Ирод мучил, сжигал или распял, хлопает и кричит им, как будто было бы прекрасным делом иметь Ирода вместо меня в Антонии. Я не встречал князей, но я поставил стражу из римских солдат у их ворот. Это надлежащий знак уважения; это также намёк, что мы присматриваем за ними. Некоторые из благородных семей, которые поддерживали отца, послали представителей, чтобы представиться сыновьям и сопровождать их в Храм, но правящая клика, те, кто имеет должность, и те, кто надеется её иметь, держатся в стороне. Они знают, с какой стороны их хлеб намазан маслом.

Дело Йешуа приближается к развязке. Вчера в сопровождении своих непосредственных последователей он посетил Храм. Он остановился на внешнем дворе, который огромен, как — скажем, ярмарочная площадь, полон принадлежностей для храмовых даров и жертв и переполнен тысячами иудеев, торгующихся и спорящих во весь голос на двадцати языках и наречиях. Ты знаешь тот их рынок в Риме, который берут посетителей смотреть из любопытства. Это как то, только в сто раз больше шума. Внезапно Йешуа начал нападать на своих врагов, священников, и все их дела в самых резких выражениях. Насколько я могу узнать, он обличил всё дело храмовой торговли обрядами. Очень разумно, тоже, за исключением его собственной безопасности. Если бы его поняли или он привлёк широкое внимание, его убили бы на месте. Если ты помнишь, что жизнь этих иудеев, не только здесь, но и до далёких концов земли, сосредоточена в храмовом поклонении и что это высокоорганизованное дело, контролируемое могущественной и ревнивой корпорацией, ты увидишь, что только безумец или самоубийца действовал бы так. Как пошло, была только стычка, и дело сошло на нет. Это было довольно похоже на его вхождение в Город. Он сам говорит по-арамейски, и большая часть его слушателей не имела бы никакого представления о его значении. Кроме того, шум ужасающий. Ты знаешь иудеев; если ты не шумишь, они думают, что ты болен. Ничего вообще не вышло из дела, и, если оно было задумано как демонстрация, это была ещё одна неудача. Йешуа снова покинул Храм вместе со своими последователями, которые, согласно моим донесениям, не получают от своего визита в Иерусалим ничего, кроме досады и разочарования. Это совсем не то, чего они ожидали. Обличения храмового поклонения в Храме, вероятно, будут иметь для них несчастный конец, как они, вероятно, подозревают.

Этот случай сыграл мне на руку. Этот человек — признанная неудача. Сначала игнорируемый, теперь он оскорбил сверх прощения. Немногие люди, возможно, слышали и видели его вспышку, но очень многие узнают об этом до ночи. Ты можешь сказать, что если он потерпел неудачу столь явно, он также ничтожен. Возможно, но есть риск, а я не беру на себя риски. Рассмотрим дерзость его действия. Для меня, который знает

И всё же я проведу арест как можно тише совместно с Храмом. Старый лис Анна послал ко мне посланника. Более чем кто-либо, он имеет кровный интерес в поддержании мира; как ты знаешь, у него несколько сыновей сердцем против нас, как это намеревается для высших должностей. В то же время он держит руку на пульсе [народа?]... собственный, что Йешуа не действительное, а потенциальное мятежное движение, если бы у него было серьёзное основание. Его точка та же, [что и прежде?]: они не будут увеличиваться ежечасно — шокированы его грубым нечестием (слова Анны). Он добавляет, что, если необходимо, они предъявят одного из собственных последователей Йешуа, который даст убийственные показания о некоторых честолюбиях, которые его наставник возбудил в частных беседах. Это меня не касается. Я не думаю, что они предоставят себе те показания, которые хотят, но у меня уже есть всё, что мне требуется. Вершина и основание этого в том, что этот человек есть или может быть политической опасностью для меня, как Антипа думал, что он был в Галилее, и признал проповедника Иоанна таковым, когда отрубил ему голову в Махероне и так избавил меня от хлопот. Я совещуюсь со священниками. Йешуа и его последователи проводят ночи за пределами Иерусалима; мы знаем место. Он будет арестован тихо и казнён без промедления.

Об этом не думали прежде, но я дам моему другу Антипе возможность осудить Йешуа. Беда началась в пределах его юрисдикции, так что это правильное и вежливое дело. Кроме того, было бы приятно показать Антипе и то, что возмутитель спокойствия [может быть улажен?] римским Наместником, для исполнения приговора. Да, я пошлю его к Антипе.

АРЕСТ ЙЕШУА Иерусалим

Твой вольноотпущенник Критон прибыл этим утром, привезя твои письма и другие, которые он подобрал для меня в Кесарии. Он сразу же отправляется обратно, так что письмо, которое я пишу тебе теперь, будет коротким. Хотел бы я, чтобы это были только твои письма, которые он привёз мне, ибо они доставили мне удовольствие, которое я всегда испытываю, слыша о тебе в Риме. Но как только я прочитал их, я был брошен в дурное настроение новостями из Кесарии. Ты знаешь — я уверен, тебе говорили прежде, — что когда Пасха закончена и большая часть [толпы расходится?]. Ты спрашиваешь, приходят ли они на мои Игры? Конечно, они приходят. Они не фарисеи. Они греческие [моряки?], азиатские иудеи, [и?] были более весёлым и человечным народом, чем их суровые иудейские братья.

Может ли что-нибудь быть более досадным, чем удар, который постиг меня? Во-первых, судно, везущее шесть львов из Киренаики, затонуло. У команды не было даже достаточно здравого смысла, [чтобы спасти себя?]. [А] более серьёзной является потеря моего гладиатора Аудиация, галла, лучшего фехтовальщика на Востоке. С тех пор как я прибыл сюда, он сражался почти в пятидесяти поединках и никогда не был побеждён. Женщины любят его. Лучший фехтовальщик на Востоке. [Повторение в печатной книге; переписано, как видно.] [Несколько строк здесь частично закрыты тенью на фотографии.]

С этой карьерой в Риме. Что ж, он мог бы привлечь внимание цезаря, войти в его Двор и контролировать [Египет?]... девушка с двумя фракийцами, и, зная ценность, которую я придавал ему, он был достаточно невнимателен, чтобы вступить в [состязание?]... их для Игр. Любовью клянусь, я раздосадован. ...наружу акведук. Он работает превосходно, и у меня есть основание знать, что иностранные иудеи одобряют меня за это. Они обязаны делать это, о моём использовании храмовых денег, но они видят, что я не отстаю от Наместников более важных провинций в моей заботе о римском имени и здоровье моего народа. Иудеи здесь также пользуются водой, даже фарисеи. Единственные, [кто?] не показывают признательности.

[Йешуа?] был арестован прошлой ночью. Я предоставил отряд солдат, которые сопровождали чиновников синедриона. Преимущество в том, что, когда новость распространилась этим утром — она действительно распространилась, — будет известно, что Прокуратор и синедрион действовали совместно. Синедрион не популярен у самых ревностных иудеев, но общее впечатление будет таким, что если все власти, римские и иудейские, действовали вместе, это, должно быть, беспокойный малый, которого лучше было убрать с пути. Арест был произведён без беспорядков. Сам Йешуа не оказал никакого [сопротивления?] сразу. Я верю, некоторые из них уже далеко на пути домой.

Заключённый был отвезён в покои первосвященника до этого утра, когда он был передан моим людям. Я верю, Каиафа собрал нескольких ведущих священников, и они допросили его для себя. Дело совершенно простое, с моей точки зрения, и не даст никакой трудности. Поскольку Антипа не будет заниматься этим делом — я подхожу к этому через мгновение, — я казню Йешуа как зачинщика или [вождя?] против цезаря. Но эти священники всегда должны помнить, что мятеж против цезаря обычно является заслугой в глазах народа (и многих фарисеев тоже), и они захотят создать для себя хорошее дело. Они будут настаивать, полагаю, на [этом?] Законе, нападках на обряд и вспышке в Храме. Вероятно, они скажут, что он считал себя ожидаемым Мессия (о чём нет никаких доказательств), и народ, с разинутыми ртами, не имеет нужды в Мессия, который не может сохранить [их свободными?]... [концы?] презираемых римлян. Это не тот избавитель, которого хотят иудеи, не более, чем его собственные последователи.

Я сам не видел этого человека, хотя сделаю это в скором времени. Я отдал приказы, чтобы его отвезли к Антипе, как я сказал, что сделаю, с вежливым заявлением, что, поскольку возмутитель мира был галилеянином, он, возможно, сочтёт, что дело входит в его юрисдикцию. Я получил ответ, столь же вежливый, что Антипа признал мою любезность, но отказался от всякого права, которое он мог иметь на преступника в моём Городе

Иерусалиме. Трогательный обмен любезностями! Я завершу это дело сегодня. Твой вольноотпущенник ждёт, но ещё одно слово. Правда ли, как я слышу от Лентула Спинтера, что племяннику Сеяна было отказано в аудиенции у цезаря и что Сеян удвоил преторианскую стражу в Риме? Что, если Сеян падёт? Что, если он откажется пасть? Не становись знаменитым слишком поспешно, мой друг. Безвестность, хотя и бесславна, безопасна. Когда хозяин идёт по полям с палкой в руке, счастлив мак с незаметной головой. (Примечание: Сеян был казнён без суда в следующем году, и его друзья были вовлечены в катастрофу.)

СУД И КАЗНЬ ЙЕШУА Иерусалим Я должен завершить письмо, которое я начал этим утром. Сразу после отправки Критона я подтвердил с Марцием военные приготовления к Пасхе, которая начинается завтра. Я услышал донесения от Иосифа, который думает, что акты насилия против отдельных лиц среди правящих саддукеев будут расти. По его мнению, не имеет большого значения, так ли спокойна провинция, как я стараюсь её держать, или есть постоянное трение между нами и иудеями; его чувство таково, что крайние люди устали от мира. После этого я судил и осудил заключённого Йешуа. Он был распят сразу вместе с некоторыми другими заключёнными, которые ожидали казни. Неплохо иметь предметный урок такого рода накануне Пасхи, потому что в таком разношёрстном собрании, какое у нас здесь, всегда должны быть опасные характеры, которые имеют исключительные возможности для своих особых качеств. К этому времени Йешуа похоронен. У них обычай хоронить казнённого преступника в тот же день, и, кроме того, суббота начинается на закате — действительно, уже началась. Синедрион попросил разрешения похоронить тело сегодня днём. Им подходит, убрав Йешуа со своего пути, распорядиться всем делом до начала Пасхи и так приглушить любое обсуждение, которое могло бы возникнуть, особенно после надписи, которую я приказал прикрепить к заключённому, о чём позже. Суд был коротким, но в надлежащей форме и порядке. Йешуа был обвинён в нарушении мира, возбуждении недовольства и притязании быть Царём иудеев. Были доказательства как с нашей стороны, так и со стороны иудеев, как из Галилеи, так и из этого города. Каиафа, Анна и ведущие саддукеи были заметны, и так же были некоторые, но не все, главные фарисеи; некоторые из фарисеев не оказали бы никакой помощи в осуждении мятежника против цезаря, как бы сильно они ни желали его смерти как мятежника против самих себя. Однако это не помогло ему. Священники имели много сказать о его нападках на их религию, но я оборвал их на этом. Если нам не позволено вмешиваться в их религию, они не могут обращаться к нам, когда их обряды подвергаются нападкам; как только проступок становится политическим, прямо или косвенно, тогда мы обращаем на него внимание. Они могут спорить о Яхве, как египтяне об Изиде, пока не лопнут, но когда человек устраивает драку в Храме, он склонен спровоцировать общий взрыв, а это нас близко касается. Обвинение против Йешуа в нарушении мира было доказано полностью, и он не мог его отрицать. Я спросил заключённого через Александра, признаёт ли он более серьёзные обвинения. Иудеи утверждали, что он считал себя предназначенным избавителем народа, что влечёт конец как их власти, так и нашей. Это составило бы гораздо более прямой проступок, чем тот, за который Антипа предал Иоанна смерти. Они ссылались как на публичные высказывания, в которых Йешуа говорил о новом царстве как о близком, так и на некоторые признания о себе, которые, по их словам, он сделал своим собственным последователям. Это было, полагаю, особое доказательство, которое, как сказал Анна, они намеревались предъявить. Я задал ему вопрос. Я спросил его, считает ли он себя избавителем. «Так говорят ОНИ», — ответил он, указывая на первосвященника и его соседей, с коротким жестом презрения. Я указал ему, что он обвиняется также в том, что представляет себя Царём иудеев. Я спросил его, считает ли он себя таковым. Он дал тот же ответ — «Так говоришь ТЫ», означая, полагаю, что ни в том, ни в другом случае не было ничего в его собственном поведении или мотивах, чтобы поддержать обвинение, но что он достаточно хорошо знал, что мы в любом случае намеревались закрепить обвинение за ним. Он понял, что он в ловушке и что нет пути к бегству, но он был смел и решителен, дерзок, почти нагл. Они все одинаковы, эти иудеи, горькие и неуступчивые, будь то по отношению к нам или друг к другу. Он мог стоять один, покинутый и с врагами со всех сторон, которые намеревались его смерти, со своими собственными соотечественниками, выдающими его римскому палачу, но он был хладнокровен и решителен, как люди, которые организовали покушение на жизнь великого Ирода и перенесли крайние пытки, скорее чем уступить на дюйм. Опасная порода! Я осудил его на смерть. Я, конечно, не мог сделать ничего меньшего. Все дороги ведут к этому заключению. Александр, у которого хладнокровный и отстранённый способ смотреть на своих соотечественников, настаивает, что этот человек, так далёкий от того, чтобы выдавать себя за Мессия или Царя, как большинство возмутителей спокойствия за последние тридцать лет, сделал всё, что мог, чтобы предотвратить, чтобы глупый народ не закрепил эту роль за ним. Александр думает, что не было ничего, чего Йешуа стремился избежать так сильно, как этого, зная, что если такое представление о нём широко распространится, оно выдаст его в наши руки и будет роковым для его кампании — безнадёжной кампании в любом случае — против священства и его системы. Александр говорил с некоторыми из его последователей и говорит, что проповедник несомненно предупреждал их часто и в самых строгих выражениях, что они не должны считать его или говорить о нём как об Избавителе, которого все эти иудеи ожидают, и что только когда он подумал, что старое представление о нём умерло в Галилее, он решил подняться в Иерусалим. Может быть. Но я уверен, что если он не был опасным мятежником вчера, он был бы им завтра. Ибо либо он преуспел бы в своём нападении на священство, либо нет. Если бы не преуспел, как долго человек его темперамента, такой страстный, упрямый и смелый, воздерживался бы от того, чтобы сделать тот призыв к патриотическим чувствам этих иудеев, который всегда — всегда — встречает быстрый отклик, даже когда делается людьми гораздо менее сильного характера, чем его? Ты помнишь описание сцены в Галилее, данное Прокулой и Александром? И предполагая, что он мыслимо продвинулся бы против священников и всей бутафории храмового обряда, как долго прошло бы, прежде чем он обратился против цезаря и жертв цезарю и Риму? Он уважал бы культ Дивуса Августа, как ты полагаешь? Но задолго до того, как нам пришлось бы рассматривать эту возможность, нам пришлось бы вмешаться с силой между их враждующими фракциями. Почему, как обстоит дело, они почти в состоянии подавленной гражданской войны, готовые вцепиться друг другу в глотки. Дай им плохого наместника — наместника даже наполовину столь плохого, как они говорят, что я, —

и вражда между теми, кто терпит нас, и теми, кто презирает терпящих, разразится открытой войной. Это неплодородная почва во всех отношениях, кроме одного. Семена беспорядка вырастут, если только поцарапать почву. Моя политика — уничтожать их в тот момент, когда они прорастают. Но я забыл: позволь мне одно слово о надписи, объявляющей о проступке Йешуа. Это был «Царь иудеев», установленный над крестом. Фарисеи были возмущены. Они сами хотят Царя иудеев. Это доставило бы им величайшее удовольствие увидеть цезаря свергнутым завтра и иудейского Царя установленным — не полуиудея, как Ирод, — который правил бы страной через них и подавлял их саддукейских соперников. Но их разгневало видеть драгоценный титул «Царь иудеев», выставленный на осмеяние; это было слишком явным напоминанием об их рабстве. Кроме того, они считали оскорблением, что распятый преступник, самонадеянный соотечественник, который бросил им вызов, должен быть обозначен как «Царь». Я коротко обошёлся с ними. «Что я написал, то написал», — сказал я и приказал им удалиться. Я знаю эту породу. С того момента, как этот Йешуа поставил своё индивидуальное суждение против их, они намеревались лишить его жизни. Поцарапай священника — и найдёшь самодержца. Во всём мире, если человек говорит, что он будет использовать свой собственный ум о вещах небесных, священники навостряют уши и щупают свои ножи. Если он идёт дальше и говорит своим собратьям, что они тоже имеют право использовать свой собственный ум, — долой его голову, и на этом конец! Я так разглагольствую, мой дорогой Сенека. Тема уносит меня. Я должен снова извиниться перед тобой; я боюсь, что даже ты сочтёшь тему утомительной. Ибо, в конце концов, что это значит? Что это значит — одним иудеем больше или меньше? Хотел бы я, чтобы я мог найти замену Адуатуку.